— Но он ещё не готов, паренёк, — сказал старик, — подожди самую малость, что ты тогда запоешь… Сколько всего требуется паруснику, ты ведь знаешь не хуже меня… А ну-ка, — он заковылял к комоду, — иди сюда, погляди!

Поль поспешил повиноваться, гордый от сознания, что такая почтенная особа обращается с ним, как с ровней. Какой парусник! Какой парусник! Вблизи он, оказывается, ещё красивее, чем издали, а в оснастке его можно совершенно запутаться. Дядюшка ткнул костлявым пальцем в корму:

— Что ты думаешь о моей контр-бизани, паренёк?

— Гм! — отозвался Поль. — Да, конечно…

— Прекрасно, ты понял меня. Она не очень-то гордо выглядит, моя контр-бизань, а почему?

— Ну…

— Вот именно: слишком она жмётся к остальным парусам. Это меня мучило целый день, и мне, чёрт побери, очень хочется передвинуть вперёд бизань-мачту, чтобы устранить недостаток. Ну-ка, посмотрим. — Старик отступил на шаг, склонил голову вправо, потом влево. — Тронь-ка её тихонечко, эту бизань-мачту, сейчас мы проверим.

— Контр-бизань? Бизань-мачта? — Поль неуверенной рукой дотронулся до чего-то на паруснике.

Дядюшка взвился, а стоявший за ним Ник прыснул со смеху:

— Так, по-твоему, фок-мачта зовётся бизань-мачтой? Разрази тебя гром, несчастный юнга! Кто это подсунул мне подобного олуха? Фок-мачта! Однако!..

— Да, сударь, конечно, — пробормотал Поль, пунцовый от смущения.

— Ну ладно, ладно… Между прочим, если бы один из моих парней отмочил подобную чепуху, он бы поплясал у меня, век бы помнил! Постой, ты чем-то смахиваешь на Мимиля, был у меня один такой в прежние времена. Ну и задал же он мне хлопот! Он…

— Ну, хватит, дядя Арсен, — бесцеремонно вмешался Ник, — историю твоего Мимиля все уже наизусть знают.

— Тихо на палубе! Ты же прекрасно видишь, что парню любопытно.

— Да, да, очень! — воскликнул Поль, стремясь восстановить свою репутацию.

Дядюшка дружески улыбнулся ему, отчего всё его старческое лицо перекосилось; потом он опустился на табурет — но в предвкушении удовольствия ему не сиделось — и старательно разжёг трубку.

— Так о чём я? Ах да, Мимиль… Одиннадцать лет назад я взял его к себе на борт. Мальчонка был тогда от горшка два вершка, молоко на губах не обсохло, но морское дело любил и, не случись этого проклятого кораблекрушения, быть бы ему настоящим матросом… Я рассказывал тебе о кораблекрушении, малыш?

— Нет, мсьё.

— Дядя Арсен! — запротестовал Ник.

— Тихо на палубе! Разрази тебя гром, не с тобой разговаривают! Раскрой уши ты, парижанин, а он пусть себе болтает! Было это как раз накануне святого Андре, и мы отправились чуточку порыбачить в открытом море возле скал Айли! Дул чёртов зюйд-вест, ей-ей, не предвещавший ничего хорошего, но работа есть работа, не так ли? Короче, мы уже забросили сети и большой Шуке вертел лебёдку, как вдруг (лопни мои глаза, как сейчас всё вижу) начинается прилив, ветер вдруг поворачивает и дует нам прямо в борт. «Шуке, говорю, плохи наши дела». — «Похоже на то, — отвечает мой Шуке. — А ну-ка за сети, папаша Арсен!» Но волны точно с цепи сорвались, бесовки, при каждом ударе мы ложимся набок, зарываемся носом. Нам всё это не впервой, люди мы привычные, здесь у нас свирепствуют такие бури, что не знаешь, на каком ты свете; но меня тревожили рифы; ведь нам пришлось взять курс на мыс, и течение несло нас прямо на них, а в таком случае, как говорится, пиши пропало… У Мимиля был не очень-то бравый вид, да и правду сказать, нас вертело, нас качало, и всё это при раздутых, как шары, полных до отказа сетях, которые отплясывали настоящую сарабанду (великолепный улов, разрази меня гром! Эх, сколько бы рыбы мы привезли!).