|
Счастье моё, что я успел забраться в шлюпку, прежде чем судно пошло ко дну, потому что тех, кто подплывал в последнюю минуту, волей-неволей пришлось отгонять багром: нас набилось столько, что мы и так едва не перевернулись. Мир праху их, бедняги!.. Ураган стихает. Жара! Неподвижное море блестит, как золотая фольга, и насколько хватает глаз — никакой земли: куда ни глянь — бесконечность. Так блуждаем мы целую неделю. Сперва гребём, потом, когда остаёмся без вёсел, плывём по течению, подыхая от голода, а главное, от жажды, под лучами палящего солнца, от которого можно свихнуться; акулы преследуют нас в ожидании своего часа. Короче, мы уже считали себя мертвецами в полном смысле слова, как вдруг на восьмой день заметили какую-то чёрную точку, где-то там, совсем далеко. Мы так ослабели, что сначала не поверили собственным глазам, подумали — мираж, но, когда поняли, что перед нами и в самом деле остров, принялись орать, словно кто-то мог нас услышать. Мы без вёсел, как я тебе уже сказал, нас сносит; но иногда и море может сжалиться: подхваченные течением, мы мчимся прямо к острову, как раз к острову Борабора. В конце концов с наступлением темноты мы оказались выброшенными на какой-то пляж. И вовремя: ещё один день — и акулы получили бы своё! Туземцы радушно приняли нас, подкрепили как нельзя лучше. А через месяц мои товарищи уехали на китобойном судне, которое в один прекрасный день стало на якорь у острова. А я, сытый по горло далёкими рейсами и бурями, предпочёл остаться на месте.
— На Борабора? — всё ещё задыхаясь от волнения, спросил Поль. — Да, на Борабора. И матрос стал описывать уединенный остров, хижины из листьев, циновки, тыквенные бутылки, чёрных полинезийцев в набедренных повязках, полинезийцев, что живут, как первобытные люди в незапамятные времена, — им еще только предстоит всему учиться. Бананы, ананасы, кокосовые орехи, гуаява и плоды хлебного дерева, в жареном виде похожие вкусом на каштаны, — вот их обычная пища. А по праздникам они пекут на раскалённых добела камнях небольших кабанов и наедаются сырой рыбы; её ловят ночью при свете факелов, которые они мастерят из кокосового волокна, и отблески пламени пляшут на воде, как блуждающие огоньки. — Зачем же вы уехали, если там так красиво? — воскликнул Поль. Матрос почесал плохо выбритый подбородок, словно хотел взвесить каждое слово, прежде чем ответить. — Скучал, — сказал он. — До смерти скучал. Понимаешь, мне там нечего было делать, не с кем говорить, не о чем думать, я чувствовал себя лишним. К тому же я уехал туда не с тем, чтобы остаться там навсегда, нет, конечно, нет, я хотел только кое от чего избавиться… Он умолк и, уйдя в свои невесёлые думы, пристально глядел на затухавший огонь. Поль тоже смотрел на огонь. Он испытывал странное чувство, окружающее вдруг представилось ему чем-то нереальным. Неужели он в пещере Кра, наедине с незнакомым матросом, и тот рассказывает ему о Тихом океане? Всё только что услышанное еще усиливало это волшебное впечатление, и призрак далекого острова, затерянного в бескрайнем океане, сливался воедино с теперь уже близким рокотом волн и грохотом прибоя на прибрежной гальке. Огарок потух, грот освещался только слабым огнём угасающего костра, который по временам ещё выбрасывал с треском снопы искр. Поль инстинктивно придвинулся к своему товарищу. Он ничего или почти ничего не знал о нём, но необычайная встреча сблизила их, и, казалось, кроме этой близости, ничего в мире не существовало. К тому же всё в незнакомце нравилось Полю: и спокойный голос, и подкупающий тон, каким он рассказывал ему о своих странствиях, рассказывал как другу, как сверстнику. — Я тоже уеду, — в неожиданном порыве радостной доверчивости сорвалось у него с языка. — Уеду с двоюродным братом, когда тот кончит школу. |
