Я вспоминал Елену той поры, когда она ещё дружила с другим парнем. Вот были деньки настоящего безумства! Во всяком случае - более сильного и чистого вожделения я никогда не испытывал. Потому и смял соперника, словно дырявый абонемент. Потому и двинул в атаку с преогромным букетом роз. Паренек оказался понятливым, сам отступил в сторону, не стал дожидаться, пока отшвырнут. А Елена, чуточку понедоумевав, легко и просто свыклась с изменившимися обстоятельствами. Возможно, это был момент, когда женщины распахиваются цветочными бутонами, давая согласие приютить любую пчелку, любого шмеля. А сядет муха, не отвергнут и её. Подобное бывает, вероятно, у всех, хотя и крайне непродолжительное время. Жизнь быстро учит смыкать лепестки, перед грозой и холодом запирать окна и форточки. Закутываясь точно в шерстяной плед, женщина создает кокон настороженного целомудрия. Появляется скептический прищур, а бронированное состояние постепенно становится привычным. С Еленой, впрочем, вышел иной расклад. Ее я, думаю, покорил именно в те предгрозовые дни. Вдохнув сладкого бремени тюменской красавицы, ещё не испортившись и не обжегшись, она находилась в состоянии улыбчивого ожидания. Уверен, с тем парнем она запросто могла бы создать семью. Но не вышло. Только потому, что на горизонте возник Ящер.

И убил старушку, и преступил…

Наверное, я её не любил, и все же абсолютной пустоты не было. Не было, поскольку имело место ослепление, помноженное на ревность. Какое-то время она была чьей-то, и это подхлестывало мой интерес. А потом я, вероятно, научился болеть её любовью, сопереживать её чувствами, зеркально отражая то состояние, в котором пребывала она, и оттого казалось, что я тоже как будто влюблен. Я оставался у неё ночами, а на утро, опухшие и помятые после бессонных часов мы выходили из дома, держась за руки, как дети. Прохожие провожали нас понимающими ухмылками, и удивительно!,- мне не хотелось набрасываться на них с кулаками, - я все прощал, потому что пребывал в наркотическом опьянении. И конечно, в конце концов последовало похмелье, а позднее - и трезвое осознание того, что женатая жизнь - вовсе не рай и не ад, - просто ещё одна из возможных форм прозябания наших телесных оболочек. И скверно, когда прозябание тяготит, а оно откровенно тяготило, ибо все нехитрые секреты своей супруги я очень скоро выведал,, все клеточки немудреных ребусов успел заполнить положенными ответами. Наступила пора охлаждения.

И убил старушку, и преступил… Была ли она красива? Да, безусловно. Но красота женская - блеф. Всего-навсего пестрота бабочки, эффект, смазываемый каждым совместно прожитым днем. Белокожая и рыжая, она от рождения завидовала всем смуглым и черноволосым, героически вылезая на пляжи в июньские дни, сгорала до кровавых пузырей. Это было глупо, это было смешно, но это не злило. Просто к женщинам быстро привыкаешь. Как к квартире, как к собственному лимузину. Таких же, чтоб радовали и удивляли вечно, - мало. Впрочем, надо отдать должное Елене, крылась и в ней некая неподконтрольная энергия, выливающаяся порой в приступы буйного веселья или столь же буйной ярости. Но и это меня уже не забавляло. Мы были одновременно похожи и непохожи. Так же, как и я, она одно время посещала музыкальную школу, так же, как и я, знала, что такое вуз. Она была умной и начитанной, но, странно, всего этого оказалось недостаточно, чтобы быть другом и собеседником Ящеру. Она так и не стала моей, хотя и страстно желала в таковую превратиться. Я и сам не понимал, какого рожна мне ещё нужно. Все вроде было при ней, но от всего этого я с легкостью мог отказаться в любой день и час. Появись тогда сколь-нибудь серьезная альтернатива - даже в образе той же вульгарно прямодушной Надюхи, я не размышлял бы ни секунды.