Сжимая в руках каменный подбородок Керенского, мимо нас пробежал нелепого вида человечек. В пенсне, в добротной костюмной тройке и в совершенно расхристанной обуви. За ним мчались менее удачливые коллеги. Я поставил на убегающего и проиграл. Обладатель счастливого трофея вскоре оказался настигнут и сбит на землю. Крепко попинав собрата, разрушители повозили его лицом по газону, разбили очки, порвали сюртук. Помимо трофея отняли носовой платок и дешевые часики на цепочке. Впрочем, долго любоваться этим зрелищем нам не пришлось. Из ближайшей улочки показался казачий разъезд, и, едва завидев колыхание длинных пик, мы поднялись со скамьи и, не мешкая, тронулись к оставленной не-, подалеку машине. Когда рядом конные войска, разумнее находиться поближе к мотору. Так оно спокойнее. Мало ли что взбредет казачкам в голову. Кому-то нравятся каменные подбородки, а кому-то и живые.

С Гонтарем я теперь практически не разговаривал. Обсуждать видимое было во сто крат сложнее, нежели думать и гадать, что предпримет президент какой-нибудь Эфиопии в связи с появлением на свободном рынке страусиных окорочков. Город и впрямь превратился в чудовищную солянку, в коей премудрый кулинар щедро намешал самых различных эпох и территорий. Смерчи отнюдь не прекратили своей лукавой работы. Теперь этих чертовых возду-ховоротов кружило над кварталами не менее дюжины. Точно небесные пылесосы, они отсасывали привычные реалии, чудовищными миксерами взбивая пространственно-временной континуум, вздымая со дна позабытые за давностью лет осадки, возрождая умерших и восстанавливая эпизоды прошлого. И Гонтарь, и я видели одно и то же. Слов не находилось, как не находилось и путных, объясняющих что-либо мыслей. Впасть в прострацию оказалось удивительно просто, выпасть представлялось процедурой более сложной. Состояние затянувшегося психологического ступора не проходило. Организм функционировал, а мозг молчал, не в силах предложить ничего разумного. Мы слонялись по улицам и бессмысленно озирались. Спрашивая прохожих о происходящем, уже не вздрагивали от ошарашивающих новостей.

Судя по слухам и подозрительного вида газеткам, с юга к городу вплотную подступил германский фронт. Вероятно, так оно и было на самом деле, потому что в небе отдутловатыми тушками тут и там колыхались украшенные разлапистыми крестами иноземные дирижабли. По счастью, летающие эти громадины ограничивались сугубо разведкой, бомб и прочей гадости не швыряли. Во всяком случае - пока. Однако с запада по-прежнему гулко и часто молотили тяжелые орудия деникинцев, снаряды рвались уже где-то на окраине. Впрочем, вопросы городской обороны освещались мутно и расплывчато. Выказывая уверенность в скорой и несомненной победе, газеты предпочитали вновь и вновь напоминать, что далеко на севере неукротимо и свирепо продолжает вызревать семя великой революции.

По всем признакам наступал разгар гражданской войны - год этак восемнадцатый или девятнадцатый. То есть так мы поначалу рассуждали, но не тут-то было! Разъезжая по улицам, мы попадали то в сталинский; то в хрущевский период, а в одном из кварталов нежданно-негаданно обнаружили блокадный Ленинград. Да, да! Тот самый промороженный до костей и легких город, продолжающий отливать оружие, отхаркивающийся от немцев десятками тысяч жизней. В несколько секунд мы проскочили климатическую границу, угодив в жесточайшую стужу. «Ниссан» немедленно завяз в сугробах, и, выбравшись наружу, мы чудом не замерзли, успев вытолкнуть машину из снега до того, как мороз навалился на нас в полную силу. Можно сказать, что здешняя погодка задела нас лишь самым краешком, но и в эти недолгие минуты мы в полной мере прочувствовали, какой безнадежностью и каким ужасом может быть пропитан обычный стылый воздух.