|
Небо здесь напоминало обращенное к земле лицо покойника, кресты бумажных лент на окнах, казалось, подтверждали полную невозможность жизни в здешних местах. У одной из стен полуразрушенного дома громоздилась странная поленица, и не сразу я разобрал, что это тела замерзших людей. По узенькой тропке, волоча за собой санки, брела спотыкающаяся старушка. Наш джип она обошла, проваливаясь в снег по колено. Ни одного слова в упрек, ни одного протестующего жеста. В глубоко запавших угольках глаз читались усталость и поразительное равнодушие ко всему окружающему. И абсолютно не верилось, что в страшном этом городе, выдыхая облака пара, играет на концертах Святослав Рихтер, а Ольга Берггольц простуженным голосом читает по радио свои стихи. Да можно ли вообще что-нибудь творить, когда кровь разжижается до состояния воды, когда не чувствуешь собственных пальцев, когда языку становится тесно из-за распухших кровоточащих десен! Или именно в таком состоянии люди выдают что-то действительно стоящее? Мы этого не знали и не могли знать. Завывая мотором, «Ниссан» наконец-то вырвался из заснеженной ловушки, и, кажется, вовремя. Гонтарь успел обморозить одну из щек, у меня прихватило нос и уши. Это было похуже таллиннских бомбежек. Так или иначе, но с пищей для размышления наблюдался явный перебор. Даже Холмсам и Ватсонам нужна цепочка следов, а не истоптанное в пять слоев поле.
Впрочем, некий прогресс в наших непростых изысканиях все же наметился. По крайней мере, миражи с галлюцинациями мы наконец-то научились отличать от яви, хотя… Возможно, галлюцинации тоже успели претерпеть существенные изменения. Зыбкая призрачная канва потеснилась, уступив место более плотным материям. Обреченным айсбергом привычное время вплывало в полосу Гольфстрима, на глазах оседая и съеживаясь. Вместе с ним течения подтачивали окружающее пространство. Так около часа назад, свернув в бывший район центровых, мы неожиданно угодили на территорию вольного Харбина (опять это слово!). Открывшаяся взору картина была столь необычна, что мы решились на внеочередную остановку. Постройки, растительность, крики птиц - все здесь несло отпечаток далекого, чужестранного. Река, что поблескивала в лучах заходящего солнца, на Исеть совершенно не походила. Вместо,гор на горизонте высились конические аккуратные сопки, а на широком фарватере густо дымили трубами многопушечные крейсера японцев. Кажется, готовилась высадка десанта. Легкая артиллерия беглым огнем пыталась удержать транспорт противника на дистанции, но переполненные шлюпки одна за другой приставали к берегу. Японская пехота спешно выгружалась, тут же начинала окапываться. Тут и там разматывалась колючая проволока, на земляных насыпях размещались пулеметы и громоздкие прожекторы. На все эти приготовления город реагировал по-своему. С мужественной неторопливостью харбинцы проводили набор волонтеров. К береговой линии на лошадях подвозили тяжелые орудия, строители возводили бетонированные укрепления. В один из списков народного ополчения занесли и нас с Гонтарем. Перечить представлялось крайне неразумным, и, клятвенно пообещав явиться на сборочный пункт, мы спешно отчалили восвояси. Время шло, а может, и не шло. Даже Земля, возможно, приостановила свое привычное вращение. Не раз и не два мы предпринимали попытки добраться до офиса. увы, всюду джип натыкался на воинские формирования. Квартал, где располагалась контора, оказался под особым контролем разномастных войск. На крышах высились брустверы из мешков с песком, в амбразуры между пыльных мешков глядели рубчатые стволы «Максимов». И повсюду мы сталкивались с конными разъездами. Последних в городе развелось с избытком, и надо отметить, вели себя всадники крайне агрессивно. Впрочем, и мы, наученные горьким опытом, старались более не зевать. Атакующих и проявляющих нездоровое любопытство встречали плотным автоматным огнем, после чего тут же уходили На «свои» улицы, благо таковые в городе ещё имелись. Еще и пока - два слова и два детских шарика, получивших по миниатюрной пробоине. |
