Прошло несколько дней. Калман даже не заметил, как они пролетели. Однажды утром он открыл глаза и увидел, что кровать Тодреса пуста. Кто-то менял на ней белье. Калман успел заметить голый матрац. Маленькая, щуплая женщина в чепце, с веснушчатым острым носиком, расстилала свежую простыню. Калман хотел спросить, куда подевался Тодрес, но, во-первых, у него уже не было сил говорить, во-вторых, он и так знал ответ. Куда отсюда деваются? Ярко светило солнце. Одни больные сидели, разговаривали, другие стонали и кряхтели. Какого-то парня выписали, и соседи по палате просили его передать приветы. Калман хотел сесть, но не смог. Тело стало страшно тяжелым, сильно болел живот. Из желудка в рот поднималась тошнотворная вонь. Надо бы прочитать «Мойде ани», но Калман не смог выговорить и двух слов. «Совсем ослаб, — подумал он, — а ведь когда-то силачом был…» Калман закрыл глаза и больше не хотел их открывать. Он ясно чувствовал, что перестает быть Калманом, превращается во что-то другое: в клубок снов, видений, слов и звуков. Вскоре он перестал понимать, что с ним происходит и сколько это длится. Приоткрыл глаза. Солнце уже не светило, серели мутные сумерки. Над ним склонился Азриэл.

— Тесть, как вы?

Калман шевельнул губами, но ничего не сказал. Но он еще помнил, что Шайндл умерла и что Азриэл уезжает в Палестину.

2

Народу на похоронах Калмана было очень много. Пришли все маршиновские хасиды, живущие в Варшаве. Из Маршинова приехала Ципеле. Ребе не смог, он сам был при смерти. Саша прочитал на могиле молитву. За две недели он стал круглым сиротой. Азриэл готовился к отъезду. Соседи с удивлением наблюдали, как преуспевающий врач, светский человек, закрывает кабинет, бросает пациентов и распродает мебель, чтобы уехать в азиатскую пустыню вдали от цивилизации. Пожимали плечами: чего не взбредет человеку в голову! Что ж, каждый по-своему с ума сходит. Прощались, желали счастливого пути и отворачивались. Зашла попрощаться Эстер Ройзнер, принесла подарок.

— Хотела бы я знать, что у вас в голове творится.

— Полная каша.

— Но ведь, наверно, есть какие-то планы?

— Совершенно никаких.

— Праматери Рахили привет передавайте…

Ольга плакала, собирая вещи. Азриэл растерянно бродил по квартире. Не унывали только дети. Миша говорил с Колей на смеси идиша и польского. Коля успел взять десяток уроков древнееврейского. Перед тем как отправиться в Палестину, Азриэл собирался посетить Берлин, Париж и заехать в Швейцарию, где лечилась в санатории его сестра Миреле. Денег, вырученных за Топольку и мебель, должно было хватить примерно на год, кроме того, Азриэл скопил три тысячи рублей. Еще неизвестно, вдруг придется задержаться в Европе? Или семья поступит, как когда-то Ципкин: переберется в Америку? Нелегко расставаться с Варшавой, но Азриэл был сыт по горло и клиникой бонифратров, и еврейской больницей, и частными пациентами. Ему хотелось повидать мир. Несмотря на заботы и страх перед собственной авантюрой, в нем проснулось озорное веселье. «Уезжаю! — радовался он, как мальчишка. — Скоро Европу увижу!» Он с детства обожал ездить на поезде. Его давно мучило любопытство посмотреть, как живут за границей. Да одна Палестина чего стоит! Неужели есть такая страна? Неужели до сих пор стоит Западная стена Храма? И Иерусалим, Хеврон, Цфат, Яффо? Правда ли, что небо там лазурней и звезды ярче, как пишет Юзек? И растут финики и смоквы? А еще апельсины, цедраты, рожковые деревья? Правда ли, что там основали колонии, о которых мечтали, когда Азриэл был еще молодым парнем? Пусть филистеры сидят на Маршалковской с антисемитами и хулиганами.