|
Дело было не в том, что Ледогоров не доверял следователю. Он берег его. Берег от лишней пока информации. Следователь — лицо процессуальное. Его общение со «злодеями» должно ограничиваться исключительно следственными действиями. Договариваться, беседовать за жизнь, лавировать среди фактов, играть словами — это удел оперов. Работа с задержанными иногда похожа на коктейль из дипломатических переговоров и рыночной торговли: «дам показания об этом, если вы „отмажете" от этого…», «расскажу о том, если „забудете" о сем»… и т. д. Вот и крутится опер, взвешивая на невидимых весах чужие горести. «Плохо, что вас обворовали, но вора придется отпустить — он убийцу сдает». «Аморально!» — закричали бы обыватели. «Преступно!» — заключает прокуратура. «Беспредел!» — возмущается пресса. И никто не помнит, что в любимых всеми «правовых государствах», «сделка с правосудием» в законе прописана. Сдал киллер целый клан мафиозный, сумел остаться живым до суда — получи новую жизнь, несмотря сколько ты народу накрошил. А остальным всем — пять веков срока. А у нас — всплывет такой факт, уцепятся за него адвокаты и выйдут все злодеи на свободу, кроме того, который показания давал. Он-то и сядет, с опером заодно. Поэтому проще — ничего не раскрывать. Спокойнее, безопаснее, сытнее. Но как-то больно, обидно и тоскливо.
— Когда он его последний раз видел? — А? Что? — Ледогоров вынырнул из пучины морально-правовых размышлений. — Я спрашиваю, когда Любашев Зураба последний раз видел? — Копылов пролистывал жидкие материалы уголовного дела. — Видел именно тогда, — Ледогоров окончательно вернулся мыслями в кабинет. — А слышал вчера. Зураб сказал, что собирается в Грузию на днях. Копылов вскинулся. Его юношеские глаза горели неподдельным азартом. — Так надо брать его! Может, он уже уехал. — Может. — Надо перекрыть самолет и поезда. Ледогоров кивнул. — Надо. Только кроме имени мы ничего не знаем. Копылов поджал губы. — Тогда… — Тогда надо просто ехать в известный нам адрес, попытаться его там найти, сделать обыск — вряд ли он теперь «горячий» ствол с собой поволочет и хотя бы полностью установить его личность. Копылов кивнул, вскочил, засуетился, схватил какую-то бумажку, положил ее на место, взялся за телефонную трубку и вдруг обмяк. — Че-е-рт! — простонал он. — Я забыл! — Что? — Ледогоров смотрел на него с изумлением. — Сегодня же первое число. Новый кодекс! Ледогоров матернулся и зажег новую сигарету. Стало кисло. Казалось, что вездесущие мухи жужжат как реактивные самолеты. Он тоже забыл. Если бы помнил — попробовал бы крутиться быстрее. Новый уголовно-процессуальный кодекс, вступавший в силу с первого июля в милицейских кулуарах звался уголовно-бандитским, или попросту беспредельным. Ходили слухи, что на оплату этого так называемого правового документа ушла львиная доля всего «общака» преступного мира России. Ледогоров, в принципе, хорошо понимавший, что это смешно и, что «общак» — это не мешок, набитый деньгами, тем не менее соглашался, что подобное беззаконие стоит дорого. Созданный под флагом борьбы за человеческие права документ почему-то начисто игнорировал права жертв преступлений, давая широкие возможности разнообразным преступникам ускользнуть от ответственности. Работа же правоохранительных органов усложнялась, количество бюрократических и формальных моментов увеличивалось. Это должно было отбить у последних борцов с преступностью желание добиваться справедливости. |
