Он повел ее через слепое скопление людей, мимо спящих друзей и незнакомцев в старую каморку, на которую, как он считал, никто притязать не станет: крохотный закуток над сторожкой, где некогда размещалась лебедка. Они уселись среди старых гобеленов и сломанных столов, и в бойнице у них над головами полыхало зарево горящего города.

Дорвен прислонилась к нему — почти упала на него. Дьюранд чувствовал ее плечо, ее лоб. Рука ее легла ему на бедро, скорее даже повисла, чем легла. Он обнял ее.

Это было все равно что взбираться на вершину холма. Он пытался вообразить, каково было бы просидеть всю эту утомительную ночь так близко, — и не коснуться друг друга. Но, усталый и одинокий — ему и не снилось прежде такой усталости и такого одиночества, — он не отвернулся от возлюбленной. Руки его скользнули по ее телу. Дьюранд и Дорвен начали целоваться и целовались, покуда не припали друг к другу. В глазах Дорвен сверкало пламя пожара, на губах чувствовался привкус дыма.

Влюбленные задыхались и жались друг к другу всю ночь.

* * *

Только полнейшее изнеможение могло заставить Дьюранда заснуть в той каморке.

Проснулся он в твердой уверенности, что по лестнице поднимаются рыцари или же Радомор уже у дверей. Дорвен была все еще с ним — билась и металась во сне.

— Дорвен! Дорвен!

Голова его полнилась собственными недавними видениями. Дьюранд поднял любимую, пытаясь заглянуть ей в лицо, но тут изо рта у нее вдруг хлынул поток грязной ледяной воды. Глаза Дорвен выпучились, сделались огромными и блестящими, точно у рыбы со дна озера. Надо скорее отнести ее вниз, позвать на помощь!

— Дорвен! — прошептал он и легонько встряхнул ее. — Очнись!

И она очнулась, сотрясаясь от рвоты и задыхаясь в тесноте каморки. Дьюранд поддерживал ее за плечи.

— Боже! Боже!

— Что случилось? — спросил он, стараясь говорить потише. Далеко ли разносятся их голоса?

— Я только закрыла глаза… и оказалась где-то в другом месте. И какой-то другой. Я стряпала. Здоровенный глиняный горшок стоял на открытом очаге. Рядом виднелась дверь, воздух был очень холодным.

Дьюранд вспомнил собственные видения.

— Я как раз собиралась вытащить какие-то плавающие кусочки шумовкой, — продолжала Дорвен. — Ноги у меня были босыми. Мы вроде о чем-то толковали. А потом на дороге за окном началось смятение. Застучали копыта — мы нечасто слышим звук копыт в нашем переулке. Откуда-то взялись солдаты. Всадники на огромных лошадях. — У нее даже голос изменился, стал не такой, как обычно. — Солдаты ринулись по улице, ворвались в дом. Я попыталась спрятать детей за юбкой. Зашептала им: «В окно! Вылезайте в окно!» Кто-то из солдат ухватил меня за шаль. Я вырвалась, тоже выскочила в окно. Там сточная канава, что течет к морю; мы выкидывали туда отбросы. Я думала, они за мной не погонятся. Но они не отставали. На дне была вода. Я услышала крик…

Дьюранд резко встряхнул ее.

— Это была не ты!

— Помню плеск… падение в воду…

— Ты в полной безопасности!

— Она мертва, Дьюранд.

Дьюранд лихорадочно пытался думать, глядя в бойницу.

— Похоже на нижний город. Где-то там.

— В воздухе полно духов, — промолвила Дорвен, и Дьюранд почти увидел их: обезумевшие души, потерявшие слишком много и слишком быстро, непогребенные, безымянные. Многие тысячи были сегодня насильственно вырваны из мироздания — и мало кому удалось перед смертью повидать священника или мудрых женщин, которые облегчили бы им уход.

Многие пополнят число Утраченных душ — одна из них и застигла Дорвен в краях между сном и смертью.