Из Редьярда Киплинга

За столом сидит француз Пьер Деларю. Такой не совсем правильный француз – живущий в Бразилии. От своих сотрапезников-москвичей мало чем отличается. На самого хозяина дома, учителя и поэта Леонида Ройтмана, вообще похож один к одному. Не исключено, что одинаковые у них достатки и недостатки. Так ли это, увидим по ходу дела. Во всяком случае, он здорово моложе и усердно клеится к хозяйской дочери Ирине. А сходство с отцом по всем фрейдистским теориям предвещает ему успех. Ирина пошла в мать, корректора Наталью Славолюбову. Тургеневская девушка – прямой пробор над выпуклым лбом, просветленный взгляд и всё такое. При том упрямое стремленье вон из отечества. Поди пойми. Чужая душа потёмки.

Родители уж намучились со своей тихоней. Тихий омут. Тихий ужас. Сама – специалистка по древним языкам. Первый брак – с режиссером, сбежавшим из провинции. Тот шутил, что женился на всей троице Ройтманов по сумме очков. Однако некоторые действующие лица этой истории были не в восторге. Бытовых тягот они ни нести, ни делить не умеют. Жизнь осложнилась с рожденьем вдрызг больного ребенка. Явилось существо с неимоверными психическими отклонениями, по-своему очаровательное, но не поддающееся коррекции. Всё не слава Богу – режиссер лишился работы. Выяснилось, что дирекция театра разумела ее как временную. Той порой бедствующая первая жена режиссера прислала на лето восьмилетнюю дочь – вылитая Миньона. Ситуация никак не расшивалась. Грянул развод. Тут же усугубилась болезнь сына. С ним управлялся и добивался от него какого-то прогресса один отец.

Дальше – час от часу не легче – Ирочкино увлеченье коллегой Сашей Файнштейном. Эти двое проводили в беседах по пять-шесть часов кряду. А Наташа, для смягченья неловкости, как проклятая занимала беседой скромную Соню Файнштейн. Тут вовремя подоспел Пьер – клин клином вышибают – славист, стажировка в Москве. За ужином у беспечных Ройтманов не глядит на странного мальчика Кирюшу Долганова. Только лишь на его мать. И уж готов увезти ее за три моря.

Если женщина в совершенстве знает латынь, греческий, иврит, всю группу славянских языков, английский, французский, немецкий, итальянский, испанский, финский, эстонский, и это далеко не всё, уж на португальском она с Божьей помощью изъяснится. Нельзя поручиться, что так сразу сядет переводить из Комоэнса, но всё же. Вот они на борту самолета – окрыленный любовным успехом Пьер, трогательно смущенная Ирина и ее белокурое безумное дитя. О, русская земля, ты уже не то что за шеломенем, а и вовсе за Атлантическим океаном. Только в конце полета Пьер разул глаза и разглядел состоянье пасынка. Ладно, что сделано, то сделано.

Сейчас ржавое такси с поющим во всю свою бегемотскую глотку шофером-негром тяжело ползет в гору. Облупленный, опутанный лианами дом встречает их сырой прохладой. Из недр его спешит настоящая Изаура, которую так и зовут. Десять ее вроде бы общих с хозяином темнолицых детей выглядывают изо всех углов. Тятька, дай пряника! Изаура – что ж вы думаете – взглянула, фыркнула как кошка и скрылась в бесконечной анфиладе сумрачных комнат. Знает, шельма – француз слишком мягок для репрессивных мер. Нейдет, не несет обеда. Пьер отрядил за ней очень юную светло шоколадную дочь, грациозную двумя грациями, французской и африканской.

Посольство не достигло результата. Упрямица велела сказать – пусть приезжие сами готовят. Вот так, во множественном числе. Приезжие той порой картинно спали в пыльных креслах, помнивших лучшие времена. Луч, пробившийся сквозь рваную штору, золотил кудрявую детскую головку. Архаичные косы Ирины падали на вытертый до белесых проплешин плед. Славист напряг память. Извлёк из нее: чтоб там речей не тратить по-пустому, где нужно власть употребить. И перешел к действиям. Благодаренье Богу – наступленье увенчалось успехом. Кой-какой порядок в доме ему удалось навести.