Максим, или неплохое начало

У Максима свинка. Еще два дня тому назад, в понедельник, катались они втроем, со Стасиком и Женькой, среди дня в пустой электричке взад-вперед, всунув пустую бутылку между дверей, овеваемые в тамбуре весенним ветром. От своего Реутова и куда придется - Электроугли, Электросталь, Электрогорск. А теперь это свинство у всех троих и еще у доброй половины класса. Свинка вещь болезненная. Мать-медсестра еще вчера отвезла четырехлетнюю сестренку к бабушке на 33-ий километр. Оставила Максиму жиденькую еду на плите, закутав телогрейкой, и ушла на две смены до ночи. В форточку высовываться не велела. Поэтому Максим как встал, так сразу выставил в форточку коротко стриженную голову в шапке с опущенными ушами и узкие плечи в куртке с коротковатыми рукавами. Утреннее солнце греет Максимовы подвязанные щеки. Сверху капает на кожаный верх ушанки. Извивается невдалеке зеленая электричка. Налетела, точно Змей Горыныч, на платформу, сглотнула всех, кто там стоял. Не лопнула, показала хвост, подала сердитый голос: «Иду-у-у!» Через несколько минут съест тех, кто стоит на платформе Никольское, где голубая церковь. По крыше дома напротив за перилами, вдоль которых протянута цепь лампочек для праздничных иллюминаций, идет мужик в телогрейке - от одного домика над лифтовой шахтой к другому. Солнце светит ему в стёганый бок. Над Реутовым летят строем дикие гуси - к северу, и даже кричат. Весь день проведет Максим с облаками и электричками. Не только потому, что там, снаружи, хорошо, но также и потому, что не любит оборачиваться в безмолвную комнату. Никогда толком не знаешь, что там, за твоей спиной, делается.

Мать придет уже в темноте, а отец третий год спивается где-то в чужом доме. От него, как от козла, ни шерсти ни молока. Максим лежит животом на подоконнике, ноги греются у батареи. Не выйдя на контакт с инопланетянами, он скоро начинает скучать по человеческому общенью. Берет веревку с крючком-долларом, стащенным у матери. Она на такие крюки вешает в транспорте сумку с продуктами, купленными возле работы. Максим опускает свою удочку с третьего этажа на второй. Крючок завис, тихо постукивает в стекло Лидии Васильевны. Ага, она клюнула. Затащила веревку в свою форточку, держит. Отпустила. Напротив ее окна болтается большая сушка-челночок. Ветер треплет ее - будто великан, сложивши губы, дует в овальную ее дырку. Максим подтягивает веревку и ест, что дали, хоть и больно желёзки. Сушка очень твердая, но играть надо всерьез. Опускает Лидии Васильевне старую копейку с пробитой дыркой. Всё идет по правилам. Потом копейка к Максиму же вернется за какое-нибудь сокровище, птичье перышко или еще что. Сейчас Максим оборачивается в таинственное безлюдье своей комнаты. Подходит к буфету так осторожно, как если бы он охранялся невидимыми существами. Заедает сушку немецкой гуманитарной сгущенкой, напустив в большую банку своей свинки. Этот тяжеленный бочонок ему выдали в школе на той неделе, и он его еле донес, прижавши обеими руками к животу. Запивает чаем из термоса и скорее к окну, проверять свою наживку, а заодно спрятаться в форточке от неведомого, властвующего пустой комнатой. Время летит вместе с гусями и уж машет крыльями где-то далеко от Реутова, в голубом просторе. Максим тянется к солнцу бледным лицом, и незримым духам, живущим в буфете, слышно, как он растет.