Стоп, выключите камеру. Ведь это в светлом апреле. На Маринке туфли, а не сапоги. Ах, какие удивительные ночи! Почему это она устремилась сюда с самого ранья? Психконтора еще долго будет закрыта. Торопится – ах, на цыганской, на райской, на ранней заре. Сплошное ах. Нет, холодок бежит за ворот. C’ est à l’ aube, с’ est à l’ aube. В суровый неровный час чьей-то чужой жизни. Подопечный псих ни свет ни заря позвонил Маринке на мобильник – тот был в ночном режиме. Всё равно Маринка услыхала и катапультировалась из кровати. Никому-у не спится весеннею порой, зарею зо-олоти-ится уж де-ень молодой. Нет. Еще и заря не текла, а она не спала. Теперь несется один псих поддержать другого такого же, который еще и не явился. Псих на психе сидит и психом погоняет. Маринка живет рядом, а ему ехать. Она отпирает дверь скопированным потихоньку ключом. Сигнализация орет дурным голосом. Плечи Маринки вздрагивают. Вошла, отключила. Садится в холодном помещении у телефона, подобрав обалденное белое пальто. Смотрит сквозь большое стекло на разминовавшиеся вдали электрички. Погудели друг дружке и разошлись, как в море корабли. Небось не придут Маринке жаловаться.

Мир полон крючков без петель и петель без крючков. Псих вечно в поисках пары. Вся беда в том, что у психа подсевшая энергетика. Ему позарез, кровь из носу нужен энергодонор. Однако все перемены, в природе случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего в одном месте прибавится, столько в другом убудет. Насколько одному в браке легче, настолько же другому тяжеле. Псих беспокойно озирается по сторонам – на кого бы себя повесить. Нетушки, все сами еле-еле выгребают против теченья. Одного пассажира в лодку, и на дно. Маринке достался в опеку контингент слабых – целая орава депрессивных особей обоего пола. Из них невозможно составить устойчивых объединений. Здесь кардинальный вопрос не кто виноват, а кто повезет. Ну разве чудом что склеится.

Небесный пейзаж сменился. Как, однако ж, весной всё переменчиво – думает Маринка, доверчиво разинув рот. Легчайшие конструкции лучей в глазах сложили Эйфелеву башню. В шуршанье кружевных воротничков из вымытых дождями облачков ей ангел облачный с стрекозьими крылами мелкокудрявый облачный букет в дрожащие от крыльев стекла тычет. Миг – и пропало. Маринка снова мается беспредметным сочувствием к страдающему человечеству. Я тут, на своем игровом поле, не допущу, чтоб у нее завязался альтруистический роман с психом. Не за что подкладывать ее мужу такую литературную свинью. Лучше сыграем в старую дворовую игру. Маринка будет прорываться, а я стоять, раскинув руки. Но уздой не удержать бег неукротимый. Маринка меня на двадцать лет моложе и пассионарна до крайности. Прорвет как пить даст уязвимую оборону, и тогда – гори, моя барышня. Сидит, вытянув щеки и отворив во всю ширину глаза. С невольным вздохом сожаленья начинаю ставить хитроумные препятствия этой лошадке – возьмет, не возьмет. Сломает шею, не сломает. Или тыкать палки в колеса ее двуколки при очередном заезде на рысистых испытаньях. Ну, поехали через пень-колоду.

К этому моменту повествованья преобладающий в московской розе ветров северо-западный основательно просифонил все слои атмосферы. Пыльная мусорная поземка скребется об асфальт. По шоссе со стороны города стремительно идет человек лет тридцати, голубоглазый, тяжелорукий. Полы серого плаща, обгоняя его, треплются впереди, вместе с длинными светлыми волосами. Тут яркий луч насквозь, на угол простреливает Маринкину стекляшку, освещая пустую комнату и ее, по неистребимой детской привычке прижавшуюся губами к стеклу. Незнакомец притормаживает свой марш–бросок к неведомой цели. Громко и с акцентом окликает большеглазую женщину-подростка: «Вас не заперла вчера на ключ уборщица?» - «Нет, - орет еще пуще Маринка, - я рано пришла».