Вернулся Грей, запищал, заметался, посылая ментальные импульсы тревоги. «Иду, иду», – буркнул Тревельян, поднимаясь и вешая флягу на пояс. Его крылатый проводник уверенно полетел к узкому проходу меж двух утесов, и там нашлась пропавшая тропа – кое-где в мелкой щебенке даже виднелись отпечатки подошв и копыт. Поблуждав в лабиринте среди нагретых солнцем глыб, Тревельян вышел на огромную гранитную плиту, одним краем повисшую над пропастью, а другим упиравшуюся в горный склон, где, кроме мха, росли жалкие деревья с искривленными стволами. Следы снова пропали, но Грей устремился вперед, вернулся минут через двадцать и показал дорогу. За плитой, выпиравшей из земли словно панцирь чудовищной черепахи, опять началось нагромождение скал, перемежавшихся с осыпями и трещинами, которые надо было то перепрыгивать, то обходить. Но Тревельян шел легко и быстро – путь, доступный лошадям, не требовал большого напряжения от выносливого человека. Дважды он замечал места, очень подходящие для засады, но сторожей там не было; один раз набрел на ключ, бивший из глубокой расселины, – вода в нем оказалась холодной, как кометное ядро в облаке Оорта.

    Была середина времени Заката, когда Тревельян, проблуждав едва ли не пять часов, очутился на пологом горном склоне, где рос невысокий обглоданный кустарник и темнели отверстия нескольких пещер. В кустах бродили косматые анши, местный аналог коз, а у пещер, вокруг лошадей с мешками и бочонками, толпилась тьма народа – сотни, должно быть, полторы. Женщины, дети, мужчины… Кто разгружал животных, кто тащил в пещеры груз, а кто, на радостях, вышибал затычку из бочонка. Несколько мужчин окружили Даута – двое повисли на поводьях, пригибая голову коня к земле, остальные снимали с него поклажу, стараясь не подходить сзади. При виде этой сцены сердце Тревельяна возрадовалось.

    – Похоже, старина Даут внушил им уважение, – пробормотал он и начал быстро спускаться. Грей, тревожно свистнув, спланировал к гранитной глыбе рядом с тропой, закружился, предупреждая хозяина об опасности. Над камнем мелькнула дубинка, зверек увернулся от нее, заверещал, растопырив лапы и выпустив коготки. «Назад, – мысленно приказал Тревельян. – Это тебе не зверь и не птица, а человек. Двуногую скотину не напугаешь».

    Из-за глыбы выступил сторож, настоящий гигант – в парне было метра два, и столько же – в толстой дубинке, которой он воинственно размахивал. Как все представители континентальной расы, он был безусым и безбородым, но с длинными густыми бакенбардами, заплетенными в косицы и связанными под челюстью узлом. Плечи у него были такими, что на них мог улечься матерый клыкач, а шея походила на ствол не первой молодости дерева. Что до рожи, то она показалась Тревельяну знакомой.

    – Не тебе ли я засветил бочонком? – спросил он, приближаясь.

    – Так это был ты, кал анши! – обрадовался великан, перехватывая поудобнее дубину. Затем он пригляделся к гостю и в удивлении наморщил лоб: – Эй, а кто ты такой? Что за ублюдок? Не солдат, не купец, не возница… Кто, спрашиваю?

    – Рапсод.

    – Ра-апсод? Это который песни поет и байки сказывает? Никогда таких не видывал!

    – Что ты вообще видел, кроме гор и коз, – вполголоса пробормотал Тревельян. – Ну-ка, приятель, отведи меня к Лакассе, вашему вождю. Есть у меня до него дело.

    – Лакасса не с каждым будет говорить. Сам понимаешь, большой человек! – Великан отложил дубину и упер в бока огромные кулаки.