Я посмотрел на дверь.

– Мне необходимо вернуться за ними.

Эйву начало трясти, затем она беззвучно заплакала. Грудь ее тяжело вздымалась и опускалась, всхлипывания рвались наружу. Она сжала кулаки и принялась колотить ими в воздухе. Мы с Гарри подскочили к ней, но она отмахнулась от нас, как от роя ос. Потом распахнула дверь на веранду и выбежала под дождь, словно дом мой был переполнен болью. Я рванулся за ней.

Гарри оказался умнее и остановил меня.

Мы услышали несколько долгих громких стонов – Эйва словно подбирала ключ. Затем она схватилась руками за перила, откинула голову назад, и раздался такой вопль, будто рожает сама вселенная. Вой, визг, рычание… Она схватила пластиковое кресло и швырнула его вниз. Ее крик был повсюду – среди струй воды, позади них, над ними. Ее крик выворачивал ночь и грозу наизнанку. Она ухватила маленький столик и бросила его через перила. При вспышках молнии, раскрашивавших мир в черный и белый цвет, она кричала так, будто лишилась рассудка. Гром встряхнул фундамент моего дома, и Эйва закричала так, словно находится в здравом уме. Она сняла левую туфлю и швырнула ее в дождь. Она выла, она стонала, она вопила… Крик ее был то печальным, то злым, то тем и другим одновременно; он был наполнен пождем и наэлектризован грозовой ночью. Она сняла правую туфлю и бросила ее в небо. Буря зарычала на нее, и она зарычала в ответ, возбужденно и дерзко. Эйва сорвала с себя одежду и отдала ее ветру…

Гарри отвернулся и принялся надевать плащ.

Я вышел к Эйве.

Ко мне, покачиваясь, подошла Эйва; взгляд ее был спокойным и твердым.

– Я ночью об этом не думала, но, знаешь, нас ведь могло убить молнией там, на веранде.

Ее лоб под моим поцелуем был теплым.

– Верно. Но, возможно, эти планы разрушило как раз то, что потом нашло нас?

Что поразило меня прошлой ночью, так это моя способность радоваться даже в ослабленном состоянии и с одной здоровой рукой. Сначала на заливаемой дождем веранде, под хлеставшими по коже струями, когда сами мы находились далеко-далеко от этого места, и позже, в раскачивающейся кровати, когда дождь успокоился до тихого шелеста.

Испытание способностей продолжалось: мы провели эти первые часы, экспериментируя с новыми ощущениями. Испытывать ли стыд, когда ты голый и одеваешься (хотя оба мы ложной скромностью не страдали), прикасаться ли друг к другу мимоходом (да, легонько), кто спровоцирует следующий сеанс занятия любовью (галстук)? Эйва осмотрела мою повязку и провела еще один раунд врачевания. Никто из нас больше не упоминал о причине ожогов – молчаливое соглашение, позволяющее освежиться в маленьком оазисе, который расцвел в нашей жизни. Об этом вспомнили только тогда, когда я уходил на работу.

– Когда ты снова поедешь навестить брата? – спросила Эйва.

– А что?

– Я поеду с тобой. И нечего на меня так смотреть. Я с этим вполне справлюсь.

– Карс, у нас еще один. Без головы. Я уже на месте. – Гарри назвал адрес. Голос его был четким и бесстрастным.

– Какой тип тела физически? – спросил я.

Гарри вздохнул.

– Ты представляешь себе габариты Барлью?

– То есть жертва такая же большая, как Барлью?

– Такая в точности, – сказал Гарри. – Потому что это и есть Барлью.

Обезглавленное тело Барлью лежало на спине в кухне. Скуилл уже побывал здесь и ушел. Я подозреваю, что в клане начальства шли напряженные совещания. Хембри и его люди уже заканчивали, двое техников укладывали свои принадлежности. Мы с Гарри стояли в гостиной вплотную друг к другу, подпираемые в спину растениями.

– Я все хотел спросить… – сказал я.