- Не вижу причин отказывать, - развёл руками следователь, впрочем, явно недоумевая. - Пойдёмте, Исавий. Если что, мы за дверью, - предупредил он, и оба вышли.

   Мы несколько секунд помолчали. Я всё никак не мог понять, зачем попросил этого разговора, и о чём вообще можно было разговаривать с этим человеком.

   Нас с детства учат, что все люди хорошие, просто некоторые запутываются в жизни, и отсюда получаются все беды. Не со зла, просто от неумения понять, что хорошо, а что - плохо. Я в неопровержимость этого утверждения верил, может, только в детстве. Может, действительно именно маленькие дети - все без исключения хорошие, а потом они растут, и своё дело делает окружение и воспитание.

   Нет, это всё не о том. Это процесс постепенный, а вот как могло получиться, что настоящий, хороший человек, офицер в лучшем смысле этого слова превратился в подобную падаль? Вдруг, разом, без каких-то внятных причин и переломов...

   Наверное, именно этот вопрос не давал мне покоя, и именно он стал причиной этой нашей последней встречи.

   - Как же ты в такое превратился, капитан? - наконец, нарушил я молчание.

   - Твоими стараниями, - захихикал он, и сразу же вновь закашлялся. - Руку ты мне сжёг, лёгкие сжёг, пол лица сжёг, без ноги чуть не оставил, [цензура].

   - Ты же был человеком, капитан. Настоящим, - я проигнорировал это высказывание, продолжая разглядывать изуродованное лицо. - Когда же ты в тварь такую превратиться успел? Домлев, ты же мне другом был, спину мне прикрывал, вместе в окопах мёрзли, вместе жизнью рисковали...

   - Другом? - он сплюнул под ноги, тяжело поднялся с кресла и подошёл вплотную к разделявшей нас почти невидимой стене. - Как же я тебя ненавижу, Стахов. Тебя, всех дураков, тебе подобных. Всю жизнь я вас ненавижу, слова ваши эти правильные, про смерть за родину, про героев и мучеников революции. Либо брехня, либо дураки, вроде тебя, что её за чистую монету принимают. Я сначала не верил, что вы правда такие есть, а потом как на тебя посмотрел... смешно сначала было. А потом... Бараны вы жертвенные, твари тупые. А я не хочу на закланье идти, я жить хочу вдосталь, в достатке, как князья жили, как родители мои жили, и я бы жил, если б не вы, такие вот правильные, [цензура] [цензура]! Из-за которых я всё детство в детдоме - впроголодь, в учебке - впроголодь, на службе - как батрак какой-то, с утра до ночи, на войне - в окопах этих грязных, среди солдат вшивых и вас, [цензура]! И я хорошо пожил в эти годы, пока вы там подыхали за своё светлое будущее и идеалы! Об одном жалею, что сдохну, а даже тебя с собой не прихвачу! - он ещё раз сплюнул под ноги и, кашляя, поплёлся в сторону нар. Я смотрел, как он вскарабкался по необструганной занозистой лестнице и завалился в койку, не глядя больше в мою сторону. Потом ещё несколько секунд я стоял в полной тишине, разглядывая руны на кресле и красную черту на полу. Молча развернулся и навалился на дверь плечом, открывая. Её тут же подхватили с обратной стороны, помогая мне выйти в коридор.

   По молчаливому согласию больше мы темы Домлева не касались; вероятнее всего, из-за меня. Ни со следователем, провожавшим нас до выхода, ни с фельдшером, хотя последнему, кажется, и было любопытно.

   Исавий же сопроводил меня до палаты, помог раздеться, улечься, собственноручно сменил повязки и оставил отдыхать. А я ещё долго в тот вечер лежал, бездумно глядя в белый потолок. Мне не было ни гадко, ни тошно, ни больно; слова покойного сослуживца не задели, да и ожидал я в глубине души именно чего-то подобного. Просто внутри было совершенно пусто и очень хотелось напиться вдрабадан.

   Вернувшаяся из командировки Явлена Лихеевна, конечно, здорово сердилась, но досталось, в основном, главврачу; по мнению этой святой женщины с нас, бестолковых больных, взятки гладки, потому как мы мужчины и герои на всю голову, а он вроде как специалист и профессионал.