«Мы не успели, — подумал Генрих, мрачно улыбаясь. — Нам просто не хватило времени... Как жаль!»

И вдруг несколько вырвавшихся вперед демонов превратились в огненные шары. Воздух зазвенел от мучительного визга, а потом шары изорвались, разлетевшись сотнями искр. Наверху творилось что то непонятное.

Метрах в тридцати над Генрихом и его товарищами как будто образовался невидимый барьер. Ударяя в него, демоны вспыхивали и взрывались. Приотставшие твари лихорадочно хлопали крыльями, пытаясь замедлить движение, но сила инерции дотянула большинство из них до роковой преграды, и демоны превратились в искрящуюся пыль.

— На все воля Одина, — с благоговейным страхом пробормотал Эйвинд. — Ничто в мире не происходит без его согласия.

— Скорее! Скорее кладите руки на знак! — закричал Генрих. Он не знал, долго ли барьер выдержит удары, и не мог позволить себе потерять даже секунду.

Положив руку поверх остальных рук, Генрих зажмурился. Мысли в его голове перемешались, он не мог сосредоточиться ни на одной из них. Самым светлым, что он мог вспомнить, была Альбина, самым добрым — Капунькис и Бурунькис. Иногда в памяти возникало лицо матери, иногда он слышал голос отца. Ему привиделся Один, держащий в руке голову советника Мюллера, и король-коротышка Реберик Восьмой, выходящий из золоченой кареты. Память вырисовывала Короля Стихий колдуна Каракубаса и призрак несчастной герцогини Марты Винкельхофер, ставшей жертвой старого герцога...

Но скала продолжала хранить равнодушное молчание.

И вот, когда сгинула последняя надежда, когда гибель стала неотвратимой, руку Генриха вдруг накрыла еще одна рука. Маленькая, сухонькая. Генрих раскрыл глаза, удивленно обернулся. Рядом стоял гном Мьёдвитнир, колдун изгнанник. Глаза его были закрыты, губы нашептывали заклинание, он был бледен и выглядел смертельно уставшим.

— Смотрите! Смотрите! — вдруг закричал Скальд Ярлов. — Пусть сожрет меня Нидхегг, если мы не открыли Врата!

Часть стены медленно отодвигалась в сторону. Бесшумно, мягко, как будто ползла по густо смазанным рельсам. Из щели повеяло сыростью, туманом. Воздух вдруг загудел, точно шмель, а потом все стихло.

Молнии перестали рвать небо, но тьма редела на глазах: поспешно избавляясь от свинцовых одежд, небо разгоняло остатки туч яркими лучами солнца.

Олаф, Ильвис, хайдекинды отняли руки от скалы. Они обернулись и с тревогой посмотрели на воду. Постепенно их лица светлели, расползались в улыбке. Уровень воды падал, реки мелели на глазах, как будто втягивались в гигантский кратер. Колдуна Мьёдвитнира никто не замечал.

Из-под воды выставил единственный уцелевший купол собор Святого Стефана, следом за ним вынырнули редкие крыши домов. За минуту город полностью освободился от воды, открыв взгляду пустые причалы, едва прикрытые руинами площади.

— Мы спасли мир, — пробормотал Олаф, щипая себя за щеку.

— Это я открыл Врата! — крикнул Трури.

— Врешь! — возмутился Гури. — Я первый приложил к ним руку!

— Кажется, в моей голове зреет новый стих, — прошептал старик Эйвинд.

Проявилась земля. После нашествия стихии холмы стали гораздо ниже, они имели жалкий вид — часть травы оказалась стертой, а голая земли темнела жутковатыми многометровыми проплешинами.

«Зарастут, — подумал Генрих, вытирая слезы. — Проплешины зарастут. Трава поднимется и, деревья расцветут. Жизнь снова возродится, мы победили».

— Спасибо вам, Мьёдвитнир, — сказал Генрих.