За всеми этими размышлениями я совершенно забыл о том, что час-то уже поздний. И потому сначала несколько раз дернул дверь ателье, прежде чем сообразил: оно уже закрылось. Но тут за стеклами появилась физиономия ночного сторожа. Он отпер дверь и приоткрыл створку.

— Чего надо? — строго спросил сторож.

— Надежда Петровна уже уехала?

— Нет еще. Собирается.

— Я к ней.

— Закрыто уже. Поздно пришли. Завтра теперь.

— Передай ей, что пришел Гиляровский. Я тут подожду.

Сторож кивнул, запер дверь, оставив меня на холодном ветру, и удалился. Впрочем, ждать мне пришлось недолго. Скоро появилась сама Ламанова. Отперев дверь, она пустила меня внутрь, помогла раздеться и через темный зал провела в свой кабинет.

— Рассказывайте скорей, как Аня? Что там случилось?

Я огляделся. Кабинет был небольшой, но выдавал хороший вкус хозяйки. Французское кресло, в которое посадила меня Ламанова, казалось изящным — я думал, оно развалится под моим весом, но оно меня вполне выдержало.

— Вы замерзли, — сказала Ламанова и достала из небольшого шкафчика бутылку рома и две изящные рюмки. — Вот, держу на всякий случай. Нет, я сама не пью — так, для гостей.

Я кивнул и принял из ее рук рюмку. От рома по телу пошло тепло.

Мой рассказ получился недолгим — щадя Надежду Петровну, я рассказал все довольно коротко, без подробностей. Она слушала очень внимательно, сидя за столом, на котором, кроме небольшой лаликовой электрической лампы, ничего не было.

— Бедная девочка! — вздохнула Ламанова. — Хорошо, что вы с ней сходили, не оставили одну. Такое потрясение! Боже мой! И она там сейчас наедине с покойником! Что же делать? Может, съездить к ней?

— Тело, наверное, уже забрали в полицейский морг, — сказал я.

— Да почему же? Ведь все бумаги они оформили!

— Нет. Я знаю доктора Зиновьева. Этот, если уж сказал, что не верит в самоубийство, значит, никаких свидетельств не подпишет, прежде чем не будет проведено настоящее расследование. Я уверен, что он уже побывал в Сыскном.

— И все же я поеду к Ане, посмотрю, как она там. К тому же ей ведь нужны деньги на похороны.

Меня тронула эта забота Ламановой о своей работнице. Обычно хозяева предпочитали вообще не замечать проблем у своих подчиненных. Хотя, конечно, бывали и исключения — такие, как Елисеев, который строил для своих престарелых работников особые дома призрения.

— Погодите, Надежда Петровна, есть и еще кое-что. И оно касается непосредственно вас.

— Меня?

Я рассказал ей про платья и выложил свои догадки насчет тех гувернанток и бонн, которые заказывали у Надежды Петровны роскошные наряды. Ламанова была поражена.

— Бог ты мой! — воскликнула она. — Этого еще не хватало! Какой ужас!

— Почему ужас? — поинтересовался я.

— Моя репутация! Вы представляете, Владимир Алексеевич, что если эта история всплывет в газетах? Меня могут обвинить, что я шью платья для мужеложцев!

— Да что вы! Кому придет в голову?..

Тут я осекся. Зная нравы современных газетчиков, можно было совершенно не сомневаться в том, что одна-две газеты сделают именно так, как говорила Надежда Петровна.

— Моей работе придет конец! — Ламанова вскочила из-за стола и начала ходить по небольшому кабинету. — Вывеску придется снять! «Поставщик Ея Императорского Величества»! Надо же — шьет для извращенцев, для участников подпольных оргий! Кошмар! А МХТ? Станиславский больше никогда не даст мне заказа на костюмы для спектаклей.