— Короедов плодить? Только их мне не хватает! Чего придумала? Иль свихнулась вовсе? Мне на выпивку нет! А я корми свору голожопых!

— Я об одном говорю! — напомнила ему.

— Заткнись, заглохни, чтоб не слышал дурное! У самих нету крыши над головой! Ни на себя, ни под себя постелить нечего!

— Зачем женился? — спросила его.

— Баба потребовалась, а снимать каждый день дешевок, дело накладное. Иль сама не допрешь. Опять же заразы боюсь. Вот и схомутался как все. Чего тут мудрого! Ни один я дурак!

— И вот тогда сказала ему, что беременна. Гришка вовсе озверел. Какие гадости говорил, что слушать было больно. В тот день он отказался от ребенка, сказал, что он ни от него. Вот тут я впервые в жизни взорвалась и наехала на мужика по полной программе. Никогда ни на кого, ни по какой погоде не распускала руки. А тут, Ваня, мне стыдно вспомнить! Я вцепилась в него кошкой. Всего изодрала, покусала, навешала синяков и шишек. Как обзывала, жуть! Мне мужики позавидовали б! Куда что делось, лопнуло терпение. Я вступилась не за себя, а за ребенка, ведь Гришка велел сделать аборт. Я отказалась и объявила, что буду рожать. Мужик от горя чуть не свихнулся и пригрозил, что уроет малыша своими руками, едва того принесу из роддома.

— Зверюга, садист! Сволочь! — вырвалось у Ивана. Он подскочил с дивана, закурил. Дрожала в руках сигарета.

— А что ты хочешь от ублюдка? Ведь когда его отец пришел к нам чтобы сказать о смерти матери и попросил денег на похороны, Гришка сказал:

— Слава Богу! Наконец-то накрылась старая калоша! Зажилась бухое пугало! Нынче я у тебя через суд полдома заберу и буду сам там кайфовать, а потом и тебя подналажу, облезлого козла! Ты мне сам за жилье каждый месяц отслюнивать начнешь.

— Отец его всего на полгода свою старуху пережил. Но по разделу дома Гришка затаскал его в суд. Другие дети на этот дом не претендовали, не хотели с Гришкой связываться и позорить себя. Ну, а я у того деда из Водоканала осталась. Куда было деваться с грудной дочкой? Потом старик оформил дом на меня. Я присматривала за дедом как за родным человеком, лечила, кормила, обстирывала. Он умер когда моя дочь в школе училась. Никто из его детей на похороны не приехал, хотя всем сообщила телеграммами. Как говорят старики: чем меньше ребенок, тем теплее его душа, тем больше в ней добра и любви. Подросший все теряет с годами. Черствеет от бед, не помнит родителей. Так оно всюду водится, — вздохнула женщина горько.

— А твоя дочка жива?

— Куда денется? Уже замужем, сына родила. Живет с мужем, отдельно от меня. Конечно, видимся. Я дружу с Максимкой — своим внуком, ему четвертый год. Славный малец! — похвалилась Надежда.

— Григорий жив?

— Умер пропойца. Зимой в сугробе замерз насмерть. Десятка метров не дополз до дома. Перебрал лишку, не рассчитал силы.

— Так вы с ним и не помирились?

— Зачем? Когда наш Поликарп умер, нас с Риткой в новый дом переселили. А дедов снесли. На его месте многоэтажку поставили. А дом Григория Ритке достался. Его тоже разломали. Дочка к тому времени на последних днях ходила, получила двухкомнатную в новом доме. Они ее квартирантам сдают. У зятя квартира

в центре, а эта в турлах. Ну, да их дело. Дочь с Гришкой общались. Уж и не знаю, что общего, но Ритка не любит, когда правду об отце говорю. Всегда обрывает.