Минуту Мария снова лежала, бесцельно разглядывая расписной потолок, затем приподнялась и снова завернулась в нижнюю юбку. Бедный синьор да Винчи — он умирает! Что подумал бы добрый старик о происшедшем здесь, если бы знал? А что скажут Жанна, Энни, Клод, весь двор? Господь и все его святые, а что скажет отец?

Изабелла постучала в дверь один раз и сразу вошла, неся воду и полотенца; взгляд у нее был безразличный, а руки проворные, уверенные. Пока служанка помогала ей одеться, Марию снова обуял страх. Если об этом случае узнает набожная королева, она прогонит Марию. Отец придет в ярость от такого позора. Да, но если бы она прогневала своим отказом Франциска — что было бы тогда? Прежде чем все откроется, она должна признаться отцу. Если он узнает сам, то она навлечет на себя такой же гнев, какой навлекла Мария Тюдор, когда за спиной короля Генриха обвенчалась с герцогом. А может быть, Франциск вступится за нее перед отцом?

Одетая и причесанная, она кивнула Изабелле в знак благодарности и потянула на себя дверь, за которой затаился Фрагонар.

— Теперь я провожу вас обратно, мадемуазель Буллейн, и, если я чем-нибудь могу услужить вам от имени короля, вы только…

— За одну услугу я была бы весьма признательна, monsieur.

— Так говорите!

— Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы моему отцу, посланнику Буллену, доставили короткое письмо. Я уже несколько недель не виделась с ним, мы с сестрой очень по нему скучаем.

— Мне доставит удовольствие послужить той, которая так сладостно служит нашему великому roi, — отвечал Фрагонар, отворяя дверь ее комнатки своей тростью с серебряным набалдашником.

Глава восьмая

3 июля 1519 года

Замок в Фонтенбло

Первый луч зари тонким пальчиком раздвинул тяжелые бархатные занавеси опочивальни и злорадно уткнулся в ложе. Король по-прежнему дышал глубоко и ровно, и Мария поразилась тому, что впервые они провели вместе всю ночь до утра. Раньше она никогда долго не задерживалась в постели после их ласк, но теперь многое изменилось. Каким принужденным был его смех последние несколько месяцев, какими резкими стали некогда плавные движения, как легко он стал раздражаться! Государственные дела и опасения, что не его изберут новым императором, безжалостно давили на Франциска — даже в те минуты, когда он сжимал в объятиях Марию.

Она вспомнила сейчас, как нарастал ее страх с каждым новым свиданием после соблазнения в Амбуазе. Всякий раз, оказываясь с ним вместе, она дрожала, и не только от того, что он проделывал с ее телом, но больше потому, что ее тело, вопреки стыду и страху, отзывалось на его ласки, вырываясь из-под контроля ее воли.

Дошло до того, что однажды в конце февраля она спряталась от Фрагонара, едва заслышав его голос в передней и стук серебряной трости в дверь ее комнатки. Они жили вместе с Анной, но в тот час Анна дежурила при королеве Клод. Мария не отозвалась на стук и услышала металлический голос Фрагонара, который с кем-то заговорил; затем его шаги, к счастью, удалились. Но не более десяти минут она сидела и радовалась тому, что сегодня ей не придется таять, как воск, в объятиях короля и выполнять любую его прихоть. Дверь с резким стуком распахнулась настежь, и на пороге возник сам король, сразу заполнивший собой весь тесный дверной проем.

— Мари! Какая удача, что ты возвратилась! А то я не люблю, когда милейший Фрагонар, посланный за моей ненаглядной, возвращается без нее. «Да ведь она непременно должна была сидеть там и ждать, Фрагонар, — говорю я ему. — Разумеется, она ожидала моего зова затаив дыхание, разве что уснула, а?» — Франциск усмехнулся, увидев, какими огромными стали на побледневшем лице ее голубые глаза и как плохо удавалось ей скрывать свои мысли и чувства, тотчас отражавшиеся на хорошеньком личике.