— Ваше величество… но ведь вы никогда не приходите в покои дам! Я… Фрагонар…

Он рассмеялся тихим горловым смехом, явно наслаждаясь ее растерянностью и смятением.

— Мари, Мари, непослушная девочка! Нельзя шалить со своим королем, но зато можно пошалить под ним. Прямо здесь, прямо сейчас. Мне надоели все эти увертки!

Он заложил дверь на засов, одним рывком снял свой дублет в красную и черную полоску и рубашку с гофрированными белыми кружевами.

— А ваши гвардейцы в передней, сир? — пролепетала она, не сводя глаз с Франциска, снимавшего черные бархатные штаны и чулки с подвязками, искусно расшитыми и украшенными драгоценными камнями.

— Они внизу, у покоев Клод, ma cherie, а всем этим придворным дурочкам есть о чем пощебетать и помимо того, что король решил уложить кого-то в постель среди всех свалившихся на него политических передряг. Но, если тебя беспокоит, что нас застанут вместе, тогда я приму меры. Я не буду снимать с себя перстни, чтобы уйти побыстрее, а ты… ладно, давай сделаем все быстро, раз уж ты так робка, любовь моя.

У Марии запылали румянцем щеки и шея, горячая волна залила ее до квадратного выреза простенького повседневного платья из голубого бархата. Она знала, что королю нравилось помучить ее прежде, чем овладеть ею. При этой мысли в ней поднялся гнев, к тому же ей пришлось бороться и с отчаянным страхом — а вдруг король поймет, что она нарочно не открыла Фрагонару! Она посмотрела на него, высоко вскинув голову.

Но в ту минуту он обходил с другой стороны накрытое балдахином ложе, которое она делила с Энни, и вид его мускулистого тела, напоминавшего ей сатиров на картинах, в который раз поверг Марию в трепет и восхищение. Франциск улыбнулся, сверкнув глазами, и Марии стало неприятно, что он забавляется, лишая ее душевного покоя и тайно взлелеянных глупых надежд на то, что он любит ее.

— Ваше величество, право же, комнатка фрейлины — не совсем подходящее место для du Roi Франции.

— Да ведь тебе известно, маленькая моя девочка, что твой Франциск любит бывать в разных местах — он любит разнообразие, без которого жизнь так скучна.

Он рассмеялся, потом навалился на нее. Бесцеремонность его рук и требовательность губ как бы пародировали сцену совращения.

— Нет! — выпалила Мария.

Король оторвался от нее, поднял свою красивую, гладко зачесанную голову; страсть исказила его черты.

— Не нет, а да, Мари, — сказал он и толкнул ее на постель. — Oui и oui — всякий раз, когда я того пожелаю, всякий раз, когда я посылаю за тобой. В следующий раз ты не придешь, а прибежишь ко мне, не так ли?

В тот день он наказывал ее, но разве не было все это сплошным наказанием, если вдуматься? И сейчас, почти пять месяцев спустя, лежа с ним на ложе в огромном охотничьем замке в Фонтенбло, она не проронила ни слезинки по глупенькой Марии Буллен. Вместо этого она повернула голову и пристально посмотрела на спящего рядом мужчину. Осторожно высвободила из-под его выпростанной левой руки свои густые локоны. Спящий застонал и забормотал что-то неразборчивое. Мария улыбнулась: даже королей во сне посещают кошмары, совсем как ее или Энни.

Несколько месяцев пронеслись быстро; сначала она испытывала одновременно возбуждение и страх от жадного внимания короля, затем — дурные предчувствия по мере того, как он становился с ней беспокойным, вспыльчивым, лакомился другими аппетитными фрейлинами, а когда аппетит угасал, снова устремлялся на роскошное ложе Франсуазы дю Фуа. Все эти месяцы Марию мучило расставание с детскими мечтами: чтобы он любил ее одну, чтобы она смогла вечно удерживать подле себя этого красавца короля, чтобы он стал ее рыцарем-защитником… Король Франциск наслаждался своей Мари, когда ему приходила такая прихоть, но ценил он ее ничуть не больше, чем одну из лошадок целой конюшни или одну из чистокровных гончих в большой отборной своре.