|
Мерримэн был убит агентом Штази на следующий день после того, как всплыл на поверхность, и почти что на глазах у полиции. Охота продолжилась – убили подружку Мерримэна, расправились со всей его семьей в Марселе. Стреляли в Лебрюна, убили его брата – лишь только Лебрюн заинтересовался деятельностью Класса в Лионе и тем, как тот сумел получить дело Мерримэна из Нью‑Йорка, воспользовавшись старыми кодами, о которых большинство сотрудников понятия не имеют. Взорвали поезд, в котором находились мы с Осборном. Застрелили Бенни Гроссмана, прямо в его собственном доме, в Квинсе, после того, как он продиктовал Ноблу по телефону сведения о людях, убитых по приказу Шолла тридцать лет назад. А теперь соберите все факты вместе. Похоже на широкомасштабную операцию организации ранга КГБ, не так ли? – Маквей повернулся к Реммеру. – А ты что думаешь, Манни? По‑твоему, от Класса и Хальдера ниточка тянется к неонацистам?
– А что такое, по‑вашему, неонацисты? – с неожиданной горячностью заговорил Реммер. – Безмозглые бритоголовые, чертовы задницы, с воплями «Хайль Зиг»,[29] устраивающие погромы в лагерях иммигрантов? – Реммер сердито окинул взглядом всех троих по очереди. Видно было, что его задело за живое. – Мерримэн, Лебрюн, поезд Париж – Мо, Бенни Гроссман… Когда я позвонил Бенни Гроссману в Нью‑Йорк и спросил, где лучше остановиться с детьми, он сказал: «У меня!» Вы говорите – КГБ, а я думаю, что это нацисты. Только нет никаких неонацистов, есть просто нацисты. Это продолжение того же безумия, которое уничтожило шесть миллионов евреев и покрыло развалинами всю Европу! Неонацисты – это дерьмо собачье. Сегодня они – ничто. Но под ними – подполье, где затаился вирус заразы, скрывающейся под угодливыми физиономиями банковских клерков, официантов, продавцов. Это семя, только ожидающее подходящего часа и подходящих обстоятельств, чтобы взойти! Если бы вы потолкались с мое на немецких улицах, в пивнушках, вы бы тоже это почувствовали. Все помалкивают, но зараза носится в воздухе. – Реммер покосился на Маквея, потом загасил окурок в пепельнице и уставился на дорогу. – Манни, – тихо произнес Маквей, – я понимаю твою боль. Ты несешь свою, личную долю ответственности за вину и позор, доставшиеся тебе по наследству от другого поколения. То, что произошло несколько десятков лет назад, не твоя вина, но ты ее ощущаешь как свою, и она заставляет тебя мучиться. Не спорю, может, так и надо… Но, Манни, эмоции – не факты. – Другими словами, ты спрашиваешь, есть ли у меня прямые доказательства. Отвечаю: нет. – А как насчет федеральной полиции или федеральных органов безопасности… Или как она там у вас называется? – Ответ тот же. Нет. По крайней мере, никаких доказательств ни у меня, ни у моего начальства нет, хотя тема эта все время обсуждается в отделах. Полиция постоянно начеку. Маквей изучающе посмотрел на небо. – Но ты уверен… что зараза носится в воздухе? Реммер поколебался и кивнул. – Об этом не говорят вслух. Вы не услышите слова «нацист», даже если они вернутся. А они вернутся года через два‑три, от силы – пять, власть будет у них в руках! Все умолкли. Осборн вспомнил об отставке Франсуа Кристиана и о новом Европейском сообществе. Бабушка Веры помнила оккупированную нацистами Францию: людей хватали безо всяких объяснений и уводили навсегда… Сосед доносил на соседа, брат на брата… Повсюду – вооруженные люди… «Эти тени нависают над миром снова…» Он так явственно услышал голос Веры, словно она была рядом, и по его спине пробежали мурашки. Они ехали по окраине маленького городка, и все три «мерседеса» сбросили скорость. |
