Шолл встал из‑за стола и, по‑прежнему с кошкой на руках, подошел к двери на балкон. Виктор Шевченко с другой стороны поспешно распахнул ее.

– Оставьте нас одних, – сказал Шолл и шагнул мимо него на залитый солнцем балкон.

Непостижимый для окружающих, Эрвин Шолл, добившийся всего в жизни сам, обладал почти мистической способностью угадывать мотивы поступков других. Для президентов и других политиков он был бесценным советчиком, потому что помогал разгадывать тщательно скрываемые амбиции противников. Теми же, кого он считал ниже себя, Эрвин Шолл умело управлял, подавляя их и запугивая. Самых же близких – среди них и фон Хольдена – фактически превратил в своих рабов.

Шолл взглянул через плечо и убедился, что фон Хольден вышел на балкон следом за ним. Он перевел взгляд вниз, на Фридрих‑штрассе, по которой двигался нескончаемый поток транспорта. Восемь этажей отделяли его от уличного шума.

Шолл спрашивал себя, почему он так тянется к молодым людям и в то же время не вполне им доверяет. Может быть, по той же причине, по которой никому не позволяет видеть себя обнаженным. Через несколько лет – об этом он старался не думать – ему стукнет восемьдесят. Но его сексуальные потребности не слабеют. Шолл никогда не раздевался полностью, занимаясь сексом с мужчиной или с женщиной. Его партнеры, конечно, были полностью обнажены, но он – никогда. Обнаженное тело предполагает такую незащищенность и требует такого доверия, которого он никогда ни к кому не испытывал. Ни одно человеческое существо не видело его голым с раннего детства. А мальчишку, своего ровесника, случайно увидевшего Эрвина без одежды, он забил молотком до смерти и спрятал труп в пещере. Ему было тогда шесть лет.

– Они приехали в Берлин не из‑за мистера Либаргера и не потому, что догадываются о предстоящем собрании в Шарлоттенбурге. Они приехали из‑за меня. Если бы у них было хоть одно достоверное доказательство связи между мной и Мерримэном, они бы уже начали действовать. Но у них в лучшем случае только показания Осборна со слов Мерримэна, который уже мертв. Пока это только разведка, пробная вылазка. Стратегически мотивированная, но на этом этапе с ними справится любой адвокат.

Осборн – другое дело, тут я с тобой согласен. Он мстит за отца. У него нет ничего общего с полицейскими, подозреваю, Маквей и другие его просто используют в своих интересах. Плохо, что Осборн здесь. Слепая ярость в принципе может испортить игру… – Шолл повернулся к фон Хольдену, и в ярких лучах солнца тот увидел глубокие морщины, прочерченные временем на его чеканном лице. – Они сейчас под надежной защитой. Найди их, следи за ними. В какой‑то момент они попытаются встретиться со мной. Попросят назначить время и место, где мы могли бы поговорить. Это – наш шанс. Мы придумаем, как их обезвредить. А вы с Виктором поступайте, как и предполагалось первоначально. А пока – отправляйся в Цюрих.

Фон Хольден отвел глаза, потом снова взглянул на патрона.

– Мистер Шолл, вы недооцениваете их.

До этой минуты Шолл был спокоен и деловит. Мягко поглаживая кошку, он хладнокровно излагал свои соображения. Но тут кровь бросилась ему в лицо.

– Думаешь, мне нравится, что мы еще не разделались с ними или что Джоанна создает проблемы? А это, Паскаль, твоя вина!

Кошка в руках Шолла, напуганная его резким голосом, напряженно выгнула спину и попыталась вырваться, но он крепко держал ее, машинально продолжая поглаживать шелковистую шерстку.

– Это все на твоей совести, и ты еще смеешь возражать мне! Разве ты установил, зачем эти люди приехали в Берлин? Разве ты определил, какие цели они преследуют, и предложил план действий?

Шолл не сводил глаз с фон Хольдена. Любимый сын, никогда не совершавший ошибок, встал на ложный путь.