Реммер затравленно взглянул на него.

– Это нечестно, Манфред, я знаю… – тихо продолжил Маквей. – Но все равно я спрашиваю тебя: что происходит?

– Маквей, я не могу…

– Можешь, Манфред.

Реммер обвел взглядом комнату.

– Weltanschauung,[36] – прошептал он. – Гитлеровский взгляд на жизнь. Жизнь – вечная борьба, в которой выживают только сильные и в которой правят самые сильные. Он утверждал, что в древности немцы были самым могучим народом. И они должны снова править миром. Но сила немцев ослабла, потому что арийская раса смешалась с другими. Гитлер говорил, что смешение крови – причина гибели старых цивилизаций. Поэтому Германия проиграла Первую мировую войну – немцы как нация утратили чистоту крови. Он утверждал, что арийцы – высшая раса на земле и что в дальнейшем они займут подобающее им господствующее положение. Но только после того, как будет установлен строгий контроль за воспроизведением чистой расы.

Разговор в номере походил на представление в театре, трое зрителей – в зале, а на сцене – одинокий, обособившийся ото всех Реммер. Он стоял, расправив плечи, пот катился по его лбу, и он уже говорил не тихим голосом, его голос гремел, словно он декламировал заученный текст. Вернее, когда‑то давно заученный, а потом сознательно погребенный в памяти.

– Когда нацистское движение только зародилось, на планете был восемьдесят один миллион немцев. Гитлер хотел, чтобы через сто лет немцев стало двести пятьдесят миллионов, а может, даже и больше. Для этого Германии необходимо Lebensraum – жизненное пространство, достаточное для огромного национального государства в его естественных границах. Но земля, проповедовал Гитлер, принадлежит только тем, кто заслужил право владеть ею. Поэтому новому Рейху предстоит повторить путь, проделанный когда‑то тевтонскими рыцарями. Немецкий плуг вспашет немецкую землю, добытую немецким мечом, и на ней поднимется хлеб для немецких желудков.

– Поэтому немцы должны раздаться в длину и ширину и для этого смести с лица земли шесть миллионов евреев, чтоб не путались под ногами? – Усталый голос Маквея напоминал голос старого деревенского адвоката, пропустившего какие‑то объяснения и пытающегося разобраться, что к чему. Он видел, что Реммер несется вперед, закусив удила, и его не остановить, пока, защищаясь, он не выложит все до конца. Защищаясь от чужой вины.

– Нужно вспомнить, что тогда было. Версальский мир после сокрушительного разгрома в Первой мировой войне лишил нас национального достоинства. В стране царила страшная инфляция, массовая безработица. Мог ли народ отвергнуть человека, сулившего немцам вернуть национальную гордость и процветание! Он словно загипнотизировал всех – мы не раздумывая ринулись в омут его обещаний. Посмотрите старые фильмы, фотографии тех лет. Посмотрите на лица людей! Как обожали они своего фюрера! Они ловили каждое его слово, напрочь забыв, что перед ними малообразованный безумец…

Реммер умолк и как‑то разом сник, словно вдруг забыл, о чем говорил, потерял ход мысли.

– Почему? – прошептал Маквей, как театральный суфлер. – Похоже, у нас урок истории, Манфред. Скажи правду. Почему вы впитали будто с молоком матери речи Гитлера? Как вы могли потерять голову и поверить бреду малообразованного безумца? Нельзя валить все на одного человека!

Глаза Реммера затравленно бегали, он зашел в своих высказываниях слишком далеко.

– Нацизм – это нечто большее, чем просто Гитлер, Манфред. – Маквей уже не был похож на деревенского старичка адвоката, его голос как бы проникал в подсознание Реммера, проникал все глубже, пробуждая новые образы. – Нацизм – это не только Гитлер, не только он…

Реммер молча смотрел в пол.