Осборн будет одет так же, как сегодня: в джинсы и кроссовки. Надвинет на лицо шапку с козырьком, затаится в темноте и будет ждать. На Канарака он набросится сзади, держа в руке шприц с сукцинилхолином. Второй шприц – на всякий случай – будет держать в кармане. Левой рукой он обхватит Канарака за шею, затащит его в переулок и воткнет ему иглу в правую ягодицу – прямо через брюки. Канарак, конечно, будет отчаянно сопротивляться, но для укола достаточно всего четырех секунд. Потом можно будет его выпустить – пусть немного порезвится. Может быть, полезет драться и попытается бежать. Да только через двадцать секунд у него начнут неметь ноги, еще через двадцать секунд он рухнет. Тогда он подхватит его под мышки и затащит в автомобиль. Если рядом окажется кто‑то из прохожих, надо будет сказать по‑английски, что его друг‑американец здорово набрался, нужно доставить его домой. К тому времени все мышцы Канарака будут парализованы, и он не сможет произнести ни слова. В машине беспомощный и перепуганный Канарак будет полностью во власти Осборна. Все мысли его будут заняты только одним – как бы не задохнуться.

«Пежо» помчится по вечернему Парижу к уединенному парку над рекой. Постепенно действие сукцинилхолина начнет ослабевать, Канарак вновь обретет способность дышать. В этот момент Осборн покажет ему второй шприц, объяснит, кто он такой и что ему нужно.

Пригрозит Канараку еще одним уколом с двойной дозой препарата, если тот не выложит все начистоту. Тогда‑то он и задаст свой главный вопрос: почему Канарак убил его отца? Можно не сомневаться – этот тип скажет всю правду.

Глава 23

В пять минут седьмого Анри Канарак вышел из кафе и со скучающим видом направился к станции метро.

Осборн проводил его взглядом, потом включил свет в салоне и посмотрел на карту. Через тридцать пять минут он уже находился в десяти с половиной милях от этого места, в Монруже, рядом с домом Канарака. Оставив машину в переулке, Осборн спрятался в подъезде, напротив дома Канарака. Объект появился через пятнадцать минут, вошел в подъезд, закрыл за собой дверь. Не было ни малейших признаков того, что пекарь чувствует за собой слежку или чего‑то боится. Осборн улыбнулся. Все шло по плану, подготовку можно было считать законченной.

Без двадцати восемь он подъехал к своему отелю, отдал ключи от машины швейцару и вошел в вестибюль. Спросил у дежурной, не звонил ли ему кто‑нибудь.

– Нет, месье, к сожалению, никто не звонил, – ответила дежурная, миниатюрная брюнетка.

Осборн поблагодарил ее и отошел от стойки. Он надеялся, что Вера позвонит. Не позвонила – тем лучше. Сейчас не стоит отвлекаться. Следует сосредоточиться на главном. Какой черт дернул его сказать полицейскому, что он собирается пробыть в Париже пять дней. С тем же успехом можно было сказать: неделя, десять дней, две недели. А теперь приходится торопиться и рисковать. Все должно совершиться в кратчайший срок. Времени у него в обрез. Оно не рассчитано на сбои и непредвиденные обстоятельства. А как быть, если Канарак завтра заболеет и вообще не пойдет на работу? Что, вламываться к нему домой? А семья – жена, родственники, соседи? Такой поворот событий планом не предусмотрен. Других вариантов у него нет и не может быть. Бикфордов шнур уже подожжен, отступать некуда. Остается лишь надеяться на успех.

Осборн решил, что больше не будет терзаться бесполезными волнениями, и отправился в сувенирный магазинчик – в другом конце вестибюля – купить какую‑нибудь газету на английском языке. Стоя в небольшой очереди в кассу, он думал, что было бы, если бы Жан Пакар не сумел разыскать Канарака так быстро? Неужели пришлось бы уехать, а потом возвращаться в Париж еще раз? Вполне возможно, что французская полиция внесла его имя в компьютер, взяла на заметку.