Дождь полил еще сильней, и Маквей уныло подумал, что за три недели дело об обезглавленных трупах не сдвинулось ни на йоту. Так оно обычно и бывало, если, конечно, счастливый случай не помогал. Расследование убийств – дело кропотливое. Множество мелких фактиков, сотни ложных версий, и каждую изучи не по одному и не по два раза. Отчеты, справки, бесчисленные допросы, вторжение в жизнь чужих людей… Иногда улыбнется удача, но это редко, очень редко. Люди злятся на следователя, и их легко понять. Господи, сколько раз Маквею приходилось отвечать знакомым на одни и те же вопросы. Зачем он выбрал такую профессию? Зачем посвящать жизнь грязной, неблагодарной, жестокой работе? Обычно он только пожимал плечами, говорил: так уж вышло. Но в глубине души Маквей знал, почему он выбрал себе такую судьбу. Непонятно, откуда в нем засело это чувство, но все дело было именно в нем. Маквей твердо знал, что у убитого тоже есть права. Есть они также у родственников и друзей жертвы, у всех, кто любил погибшего. Убийство не должно сходить с рук. Для того и даны тебе власть, профессиональные знания, опыт, чтобы не допустить этого.

Маквей сделал левый поворот, переехал по мосту через Сену. Зачем? Ведь гостиница в другой стороне. Но поток машин уже неудержимо нес его к Эйфелевой башне. Маленький молоточек стучал в мозгу, такое часто бывало после допроса. Проверь, убедись, проконтролируй. Накануне, именно повинуясь этому настырному молоточку, Маквей позвонил на квартиру Веры Моннере.

Он перешел в левый ряд, свернул в переулок, развернулся и вскоре уже ехал вдоль широкого сквера, посреди которого высилась ажурная этажерка Эйфелевой башни. От тротуара, освободив место, отъехал автомобиль, и Маквей немедленно припарковался. Вылез из машины, поднял воротник пальто, потер озябшие ладони. Предстояло пересечь все Марсово поле, чтобы выйти к дальнему концу парка.

Было темно, не больно‑то и разглядишь, что вокруг. Ветви деревьев частично защищали от дождя, и Маквей старался идти там, где листва погуще. Изо рта шел пар. Детектив еще раз потер руки и засунул их поглубже в карманы.

Обойдя какие‑то турникеты, он приблизился еще на полсотни шагов к залитому светом пятачку, где в ночное небо вздымалась металлическая башня. Вдруг нога его заскользила, и Маквей чуть не грохнулся. Восстановив равновесие, он доковылял до фонаря и там осмотрелся по сторонам. Газон повсюду был разрыт – кажется, меняли дерн. Маквей взглянул на свои ботинки и увидел, что они сплошь залеплены грязью. Отлично, можно идти назад. Лишняя проверка не помешает. Осборн сказал правду, даже в мелочи не соврал.

Глава 25

Никогда еще Мишель Канарак на видела мужа таким замкнутым и отстраненным.

Он сидел в поношенной футболке и боксерских трусах, молча смотрел в окно. Было начало десятого. С работы он вернулся в семь, разделся, сунул одежду в стиральную машину. Потом взял бутылку вина, но допил стакан лишь до половины. Ужин съел без единого слова, да и после еды ни разу к ней не обратился.

Мишель смотрела на него, не зная, что сказать. Наверное, его выгнали с работы. Но как, почему? Ведь он совсем недавно говорил, что едет в Руан по поручению господина Лебека – искать место для новой пекарни. Суток не прошло – и такая перемена. Сидит на кухне, в нижнем белье, сосредоточенно разглядывает ночную тьму за окном…

Что это такое – вглядываться в ночную тьму, Мишель хорошо знала. Ей передалось это с генами от отца. Она родилась, когда ему было сорок один год, а задолго до этого, в годы оккупации Парижа немцами, отец работал механиком в гараже. Он вступил в подпольную организацию, каждую ночь по три часа дежурил на крыше, составлял донесения о перемещении германских войск.

Через семнадцать лет после конца войны он привел четырехлетнюю дочурку в тот дом, поднялся вместе с ней на крышу и стал ей рассказывать, как все это было.