Он покраснел:

– Стало быть – раз вы знаете – это уже не секрет?

– О, я часто знаю многое, что для других еще секрет. Разве не так? Впрочем, – сказала она, – завтра это ни для кого уже не будет тайной. Но, кажется, я ошиблась, полагая, что вам об этом неизвестно. Меня предвосхитили, и от моей новости вы вовсе, как я того ожидала, не подпрыгнули до потолка.

От такой проницательности у него перехватило дыхание.

– Вы никогда не ошибаетесь! Подпрыгнул, да еще как, когда услышал об этом впервые.

– Но если вы знаете, почему же сразу не сказали, как только пришли?

– Потому что, сообщив мне это, она просила ничего не разглашать.

– Кто? Сама мадам де Вионе? – не удержалась мисс Гостри.

– И говорила как о чем-то возможном – еще не окончательном – добром деле, которое устраивает Чэд. Поэтому я и молчал.

– Теперь вам уже нет нужды молчать, – отвечала она. – До меня вчера это дошло – окольным путем и случайно – от некоего господина, которому – как о деле вполне решенном – сообщил кто-то из родственников молодого человека. Я придерживала эту новость для вас.

– Полагая, что Чэд мог и не сказать мне?

Она замялась:

– Если он не сказал…

– Не сказал. Хотя, по всей очевидности, их помолвка состряпана им. Вот так. Так вот обстоят дела.

– Вот так обстоят дела, – кротким эхом отозвалась она.

– Потому-то я и подпрыгнул. Потому подпрыгнул, – продолжал он, поясняя, – что это – то есть новое положение дочери – не оставляет места сомнению: он и мать, другого не дано.

– Все же… это упрощает.

– О да! Упрощает, – согласился он. – И отмечает новую ступень в его отношениях. Это его ответ на действия миссис Ньюсем. И стало быть, так вот, как вы любите говорить, обстоят дела.

– Вы хотите сказать – хуже некуда.

– Хуже некуда.

– И Чэд хочет, чтобы об этом худшем знала Сара?

– Что ему Сара?

У мисс Гостри взметнулись брови.

– Вы имеете в виду, она уже высказалась?

Стрезер вновь зашагал по комнате; он и прежде – до нынешнего разговора – снова и снова перебирал в мыслях подробности, стараясь додумать все до конца, но с каждым разом этот путь только удлинялся.

– Он хотел, чтобы она, его милый друг, убедилась: все прекрасно. То есть убедилась в мере его привязанности. Ей требовалось подтверждение, и он придумал такое. Вот и все.

– Уступка ревности?

Стрезер остановился на полушаге.

– Да, назовем это так. Темной страстью. От этого моя проблема лишь углубится.

– Разумеется, темной страстью. И я полностью с вами согласна: проблемы мелкие нам ни к чему. Но давайте кое-что проясним. Мог ли он в разгар подобных треволнений, или сразу вслед за ними, питать серьезные чувства к Жанне? Я имею в виду чувства, которые питает к девушке свободный молодой человек.

С этим Стрезер справился.

– Думается, ему приходило на мысль, что было бы весьма недурно, если бы он мог. Много лучше.

– Лучше, чем быть связанным с Мари?

– Да… чем чувство неловкости, порождаемое привязанностью к женщине, на которой нет малейшей надежды – разве только ценою крушения – жениться. И винить его тут нельзя, – заявил Стрезер.