– Я кажусь вам чудовищем, да? – почти взмолилась она.

– Чудовищем? Почему?

Хотя в душе, еще не договорив, он уже корил себя за самую большую в своей жизни неискренность.

– Наши правила так непохожи на ваши.

– Мои? – Вот уж от чего он с легкостью мог отказаться! – У меня нет никаких правил.

– В таком случае, примите мои. Тем паче что они отменно хороши. В их основе vieille sagesse. Вы еще многое, если все пойдет как надо, услышите и узнаете и, поверьте, полюбите. Не бойтесь, вам понравится. – Она говорила ему, что из ее сокровенной жизни – ведь речь о самом заветном! – он должен «принять»; она говорила странно: словно в таком деле имело значение, нравилось ли это ему или нет. Поразительно! Но от этого все происходящее приобретало более широкий смысл. Тогда, в отеле, он, на глазах у Сары и Уэймарша, шагнул в ее лодку. Где же, Бог мой, он очутился сейчас? Этот вопрос еще висел в воздухе, когда другой, слетевший с ее губ, его поглотил: – Неужели вы думаете, что он – он, не чающий в ней души, – способен поступить безрассудно и жестоко?

– Вы имеете в виду вашего молодого человека? – спросил Стрезер, не уверенный, кто «он».

– Нет, вашего. Я имею в виду мистера Ньюсема. – Мгновенно все осветилось для Стрезера живительным светом, и свет этот засиял еще ярче, когда она добавила: – Он, слава Богу, проявляет к ней искреннейший, нежнейший интерес.

Да, засиял еще ярче!

– О, я в этом уверен.

– Вы говорили, – продолжала она, – мне надо ему верить. Видите, до какой степени я верю ему.

Он помолчал – всего мгновение, – и ответ пришел как бы сам собой:

– Вижу, вижу! – И ему казалось, будто он и в самом деле видит.

– Он не причинит ей ни малейшей боли. Ни за что на свете. И не станет – ведь ей нужно выйти замуж! – рисковать ее счастьем. И не станет – по крайней мере, по собственной воле – причинять боль мне.

Ее глаза – из того, что он сумел в них прочесть, – говорили ему больше, чем ее слова; то ли в них появилось что-то новое, то ли он лучше вчитался, только вся ее история – или, по крайней мере, его представление о ней, – теперь смотрела на него из этих глаз. Инициатива, которую она приписывала Чэду, всему придавала смысл, и этот смысл, свет, путеводная нить внезапно открылись ему. Он снова решил идти, чтобы ничего не растерять; теперь наконец это стало возможным, потому что слуга, услышав голоса в прихожей, явился исполнить свои обязанности. И пока он распахивал дверь и с бесстрастным видом ждал, Стрезер, собрав воедино что мог вывести из их с мадам де Вионе разговора, вложил это в последние слова:

– Знаете, не думаю, что Чэд мне что-нибудь скажет.

– Пожалуй… до времени.

– И я тоже до времени не стану ничего ему говорить.

– Делайте, как считаете лучше. Вам судить.

Она протянула ему руку, и он на мгновение задержал ее в своей.

– Ах, о сколь многом я должен судить!

– Обо всем, – сказала мадам де Вионе.