– Если уж говорить до конца, именно Чэд нас и навел. Я хочу сказать, навел на возможность, о какой, насколько могу судить, мне не дано было даже мечтать. Ведь месье де Вионе вряд ли пошевелил бы и пальцем!

Впервые она заговорила с ним о своем муже, и он даже не сумел бы выразить, как сразу почувствовал, насколько стал ей ближе. По сути, это не так уж много значило; в том, что она говорила, были вещи куда поважнее; но ему мнилось, словно этот штрих, внесенный ею, пока им так легко было вдвоем в этих прохладных, дышавших прошлым покоях, свидетельствовал о глубине ее доверия.

– Разве наш друг ничего вам не сказал? – спросила она.

– Нет, ничего.

– Все произошло очень быстро – за несколько дней, и к тому же пока еще не приняло той формы, которая позволяет огласить помолвку. Только вам – вам одному я о ней говорю. Мне хотелось, чтобы вы знали.

Сознание, так часто посещавшее его с первого же дня прибытия, что он все больше и больше «втянут», сейчас снова отдалось душевной болью; да и в чарующей манере, в которой она «втягивала» его, было для него что-то изощренно-безжалостное.

– Месье де Вионе примет то, что должен принять. Он предлагал с полдюжины вариантов – один неприемлемее другого, а такого не нашел бы, проживи он даже «мафусаилов век». А вот Чэд нашел, – продолжала она, повернув к Стрезеру сияющее, чуть разрумянившееся лицо, выражавшее гордость и доверие, – без шума и гама. Вернее, его нашли – как все нужное само его находит. Вы, наверное, считаете, что так устраивать браки дико, но в мои годы, – она улыбнулась, – должно сообразоваться с обстоятельствами. Семья нашего молодого человека ее высмотрела; вернее, одна из его сестер, милейшая дама – мы все о них знаем – видела ее со мной. Она поговорила с братом – указала ему на Жанну, и тогда они выследили меня и Жанну, чтобы присмотреться к нам, а мы ничего и не знали. Так продолжалось некоторое время, пока мы не уехали, а когда вернулись, все началось сначала и, слава Богу, надо думать, завершается к всеобщему удовольствию. Молодой человек познакомился с Чэдом и через общего приятеля передал ему, что имеет относительно Жанны серьезные намерения. Мистер Ньюсем семь раз примерил, прежде чем резать; он помалкивал и, лишь полностью удовлетворившись насчет молодого человека, нам о нем сказал. Вот такие хлопоты нас последнее время занимали. Кажется, он нам подходит – право, лучшего трудно пожелать. Остается решить всего два-три пункта в брачном договоре – они зависят от ее отца. Но тут, я думаю, нам ничто не грозит.

Стрезер, почти не скрывавший своего изумления, буквально смотрел ей в рот:

– От души желаю, чтобы было так. – И затем позволил себе спросить: – А от нее ничего не зависит?

– Естественно, все. Но она совершенно довольна. Она всегда пользовалась полной свободой. А он – наш молодой человек – поистине букет. Я просто его обожаю.

– Вашего будущего зятя? – уточнил он.

– Будущего, если, дай Бог, дойдет до счастливого конца.

– Дай Бог. От души вам этого желаю, – сказал, как и приличествовало, Стрезер.

Кажется, больше от него ничего не требовалось сказать, хотя новость подействовала на него весьма неожиданным образом: как-то неопределенно и тревожно его взволновала; он чувствовал, будто сам коснулся чего-то глубокого и случайного. Он никогда не упускал из виду, что тут существуют бездны, но эти были глубже, чем он предполагал, и на него словно легла ответственность, тяжкая, нелепая, за то, что изверглось из них на поверхность. То, что – отдававшее чем-то древним и холодным – он назвал бы подлинным аристократизмом. Короче, известие, преподнесенное хозяйкой дома, было для него – хотя он и не мог объяснить почему – чувствительным ударом, вызвавшим подавленность – бремя, от которого, сознавал Стрезер, ему надо немедленно избавиться.