Он держался по-своему превосходно: ничего не утаивал, во всем признавался и разве только предоставлял приятелю дополнять некоторые отсутствующие связи.

– Что, в телеграмме миссис Ньюсем содержится указание дочери: «Бросьте это»?

Такой вопрос явно задел Уэймарша, и он постарался ответить как можно благороднее:

– Я ничего не знаю о телеграммах миссис Ньюсем.

Глаза их встретились, сверля друг друга, и за несколько мгновений между ними произошло много больше, чем мог вместить такой краткий срок. Произошло следующее: взгляд Стрезера, который он вперил в своего друга, утверждал, что не верит ему, а отсюда проистекало и все остальное. Да, Уэймарш, несомненно, знал, что было в телеграммах миссис Ньюсем, – иначе зачем бы этим двоим обедать вместе у Биньона? Этим двоим! Стрезеру почти казалось, что не Саре, а миссис Ньюсем его друг давал там обед, и в результате был уверен, что она, пожалуй, не только знала, но скорее всего поддерживала и благословляла их действия. Перед его мысленным взором пронеслись телеграммы, запросы, ответы, условные знаки, и он ясно представил себе, на какие траты эта оставшаяся в Вулете леди в своем возбужденном состоянии готова была пойти. Не менее живо всплывало в его памяти, во сколько обходились ей подобные взрывы, которые за долгое их знакомство он много раз наблюдал. А она, совершенно очевидно, была сейчас возбуждена, и Уэймарш, воображавший, что стоит на собственных ногах, лишь плыл в созданной ею атмосфере. Само упоминание о данном ему поручении говорило Стрезеру о ее направляющей руке, которую он к этому времени достаточно хорошо чувствовал, и ничто не снимало необходимости принимать это во внимание.

– Вы не знаете, – спросил он, – не получила ли Сара из дома указаний поинтересоваться, не захочу ли я также поехать в Швейцарию?

– Я совершенно не в курсе ее личных дел, – отвечал Уэймарш, – хотя полагаю, Сара следует принципам, которые я высоко уважаю.

Это прозвучало весьма решительно, но в той же манере – так, словно, произнося подобные утверждения, адвокат из Милроза несколько досадовал на себя. Стрезер же все больше и больше чувствовал – Уэймарш знал, и во всех подробностях, то, что на словах отрицал, и в наказание за это уже вторично обрек себя на заведомую ложь. В более фальшивое положение – для данного человека – карающий ум себя поставить не мог! И кончил он тем, что с трудом выдавил из себя фразу, которой месяца три назад непременно бы поперхнулся:

– Миссис Покок, наверное, сама с готовностью ответит на любые поставленные вопросы. Только, – продолжал он, – только… – И запнулся.

– Что «только»? Только не задавайте их чересчур много?

Уэймарш принял непроницаемый вид, но слово уже вылетело, и – тут уж он ничего не мог поделать! – залился краской.

– Только не делайте ничего такого, о чем потом пожалеете.

Он смягчает удар от чего-то другого, подумал Стрезер, что вертится на языке; в этом был шажок к откровенности, а, следовательно, голос искренности. Уэймарш снизошел до просительной ноты, и для нашего друга это мгновенно все изменило и возродило. Их вновь связали отношения, какие были в то первое утро в салоне Сары, когда ее навестила мадам де Вионе; и в итоге прежнее доброе чувство охватило обоих. Только теперь тот отклик, который Уэймарш тогда считал само собой разумеющимся, удвоился, удесятерился.