– Мне ведь нет нужды заверять вас, что я надеюсь, вы тоже поедете с нами.

И эти его экивоки и чаяния тотчас обернулись в сознании Стрезера выражением трогательной простоты.

Он похлопал приятеля по плечу и, поблагодарив его, обошел молчанием вопрос о совместной поездке с Пококами; он выразил удовольствие, что видит Уэймарша полным сил и вполне независимым, и тут же стал прощаться.

– Мы, разумеется, до нашего отъезда еще увидимся с вами, а пока я крайне признателен вам за то, что вы с таким тактом меня обо всем предупредили. Я погуляю здесь во дворике – милом дворике, который каждый из нас исходил вдоль и поперек, мысленно проходя через наши полеты и падения, наши колебания и порывы. Я никуда отсюда не уйду и буду с нетерпением и волнением – пожалуйста, передайте ей это – ждать Сару, пока она не соизволит сюда пожаловать. Можете без боязни оставить меня с нею один на один, – рассмеялся он. – Уверяю вас: я не обижу ее. И не думаю, что она обидит меня. Я достиг того состояния, когда убытки уже сняты со счетов. К тому же это вряд ли вас беспокоит, – нет, нет, не надо объяснений! С нами, право, все хорошо так, как есть: и в этом путешествии мы оба достигли успеха – каждый в той степени, какая была ему уготована. То, чем мы были, нас не устраивало, и нам удалось, принимая во внимание все обстоятельства, превозмочь себя очень быстро. Надеюсь, вы получите бездну удовольствия.

Уэймарш устремил на него взгляд как-то снизу вверх, словно уже стоял у подножия Альп:

– Не знаю, стоит ли мне ехать.

Это говорила совесть Милроза, и говорила голосом Милроза, но как слабо, как тускло он прозвучал! Стрезеру вдруг стало жалко Уэймарша, и он подумал, что надо поднять ему дух.

– Напротив, непременно поезжайте… поезжайте туда, куда сможете. Это бесценное время, и в нашем возрасте оно может уже не повториться. Не дай вам Бог потом в Милрозе сказать себе, что у вас недостало решимости. – И, так как Уэймарш с удивлением воззрился на него, добавил: – Берите пример с миссис Покок. Не подводите ее.

– Не подводить ее?

– Вы очень ей помогаете.

Уэймарш воспринял это как констатацию факта – несомненного, но чем-то не слишком приятного, а потому допускающего иронию.

– Да, все-таки больше, чем вы.

– Что ж, вам тут и карты в руки. К тому же, – сказал Стрезер, – я тоже по-своему вношу кой-какую лепту. Я знаю, что делаю.

Уэймарш, уже стоя в дверях, бросил на приятеля из-под полей своей умопомрачительной шляпы, которую так и не снял, последний взгляд, мрачный, предостерегающий:

– Я тоже, Стрезер! Не промахнитесь, Стрезер!

– Знаю, вы хотите сказать: «Бросьте все это!»

– Бросьте все это!

Но призыв его утратил былую силу – от нее ничего не осталось, она вся вышла – вышла, как вышел из комнаты он сам.

– Три недели вашего присутствия здесь, дорогая Сара, – набрался решимости Стрезер, – послужили ему во благо больше, чем все его долгие годы, вместе взятые.

Тут, что и говорить, требовалась решимость, потому что в данных обстоятельствах такого рода высказывание звучало комично, а то, как Сара приняла его, всерьез считая, что ее появление многое изменило, было еще комичнее. Ее появление выглядело и впрямь весьма комично – настроение, в котором она сюда явилась, раз уж явилась, налет таинственности, постепенно рассеивающийся за то время, что они сидели в salon de lecture, где он не раз вел с Уэймаршем жаркие споры, утратившие за последние недели прежний пыл.