Уэймарш высказал это тоном серьезного наставления, и, глядя на него, Стрезер понимал: нужно – хотя бы жестом – выказать вид человека, принимающего подарок. Подарком этим была возможность, которую, как льстил себе Уэймарш, ему удалось внушить Стрезеру, хотя тот, увы, не сумел в полной мере ее использовать; теперь он преподносил ее своему заблудшему другу на серебряном чайном подносе, преподносил пусть чуть панибратски, но достаточно деликатно – без гнетущей помпы; Стрезеру оставалось лишь кланяться, улыбаться и благодарить, принимать, пользоваться и благословлять руку дающего. И при этом его не просили – как благородно! – поступаться собственным достоинством. Неудивительно, что адвокат из Милроза цвел в этой теплой атмосфере самоочищения. На какую-то секунду Стрезеру показалось, будто Сара и в самом деле уже прохаживается перед гостиницей. Уж не стоит ли она у porte-cochère в ожидании, когда ее друг – в меру своих способностей – проторит ей путь? Стрезер встретит ее с распростертыми объятиями – и все будет к лучшему в этом лучшем из миров. Никогда он еще не видел так ясно, чего от него ждут, как теперь, в свете уэймаршевских подходов, видел, чего ждет от него миссис Ньюсем. Уэймаршу ее требования передала Сара, Саре – сама ее матушка, так что в цепочке, по которой они дошли до Стрезера, не было разрывов.

– Случилось что-то чрезвычайное? – спросил Стрезер после минутной паузы. – Почему она вдруг решилась? Непредвиденные известия из дома?

Уэймарш – так, по крайней мере, ему показалось – взглянул на него жестче обыкновенного.

– Непредвиденные? – Уэймарш заколебался, но тут же проявил обычную твердость: – Мы покидаем Париж.

– Покидаете? Так внезапно?

Уэймарш был иного мнения:

– Вовсе не так уж внезапно. Впрочем, цель визита миссис Покок – объяснить, что никакой внезапности тут нет.

Стрезер не знал, есть ли у него хоть один козырь или иная карта, которая могла бы сойти за таковой, но все равно сейчас им – впервые в жизни – владело такое чувство, будто он побеждает в этой игре. Интересно, подумалось ему, не так ли чувствует себя – вот забавно! – прожженный нахал?

– Я с огромным удовольствием, уверяю вас, выслушаю любые объяснения. И буду очень рад принять Сару.

Мрачное сияние в глазах его приятеля стало сумрачней, но Стрезера поразило иное – как мгновенно оно вновь угасло. Оно было неотделимо от прежнего сознания милрозского адвоката и теперь, как, возможно, выразился бы Стрезер, утопало в цветах. И ему было жаль, право, жаль этого так хорошо знакомого, милого сердцу мрачного сияния! Что-то прямое и простодушное, что-то тяжелое и порожнее ушло вместе с ним, что-то, отличавшее для него его друга. Уэймарш не был бы его другом без этого нет-нет да разгоравшегося священного гнева, без права на священный гнев – неоценимо важных для Стрезера как повод для милосердия, – которые тот рядом с миссис Покок, видимо, утратил. Стрезеру вспомнилось, как в самом начале их пребывания в Париже, Уэймарш на этом самом месте заявил ему серьезно и непреклонно свое зловещее: «Бросьте это!» – и, вспомнив, ощутил, что вот-вот выплеснет на него нечто такое же.

Уэймарш отменно проводил время – факт, который не укладывался у Стрезера в голове, – проводил здесь, в Париже, в обстановке, которую менее всего одобрял; и это ставило его в ложное положение, из которого не было выхода – по крайней мере, в благородной манере. Впрочем, то же самое происходило со всеми – Стрезер не был исключением, – а потому вместо того, чтобы держать ответ по существу, Уэймарш направил свои усилия на разъяснения:

– Нет, я не еду прямо в Соединенные Штаты.