– Миссис Покок, с которой мы расстались у нее в отеле четверть часа назад, просила передать вам, что надеется застать вас дома примерно через час. Она хочет повидать вас: ей нужно вам кое-что сказать – или, как мне показалось, считает, что вам это нужно. Я даже спросил, почему бы ей не прийти сразу. Но она не была еще готова… и я взял на себя смелость выразить уверенность, что вы будете ей рады. Теперь дело за малым – надлежит дождаться, когда она пожалует.

Уэймарш говорил очень дружески, хотя против обыкновения несколько торжественно; однако Стрезер тотчас почувствовал: дело отнюдь не в том, что миссис Покок захотелось перемолвиться с ним словом. Предстоящий разговор означал первые подступы к объяснению; у него сильнее забился пульс; и ему, как никогда, стало ясно, что в охватившем его смятении некого винить, кроме себя самого. Он кончил завтракать, отодвинул тарелку и встал из-за стола. Во всем этом было много неожиданного, но лишь один пункт вызывал сомнение:

– Вам тоже надлежит дождаться, когда она сюда пожалует?

На этот счет Уэймарш высказался как-то туманно.

Однако после такого вопроса туман мгновенно рассеялся; пожалуй, никогда прежде Стрезеру не удавалось так широко и так эффективно развязать собеседнику язык, как это произошло в последующие пять минут. Оказывается, в его намерения вовсе не входило помогать Стрезеру принимать миссис Покок: он прекрасно себе представлял, в каком расположении духа она сюда явится, и если вообще имел какое-то отношение к предстоящему визиту, то весьма косвенное, как позволил себе выразиться, пожалуй, лишь тем, что «чуть-чуть его подтолкнул». Ему пришло на ум – о чем он тотчас ей сказал, – что Стрезер, возможно, считает, ей уже давно пора его навестить. Но, как выяснилось, она и сама не раз об этом подумывала.

– Я сказал, – заключил Уэймарш, – что это блестящая идея, и очень жаль, что она не осуществила ее раньше.

Стрезер подтвердил – идея блестящая, даже ослепительная.

– Почему же она не осуществила ее раньше? Мы встречались каждый Божий день – достаточно было назвать час. Чего я давно жду и жду.

– Именно так я и сказал. Она тоже ждет.

Тон, каким это было сказано, странным образом выявил нового Уэймарша – оживленного, повеселевшего, настойчивого, убеждающего, Уэймарша, сознающего окружающее уже не тем сознанием, какое до сих пор обнаруживал, и практически готового даже на лесть. Право, ему только не хватало времени все уладить, еще мгновение – и наш друг понял бы – почему. Тем временем Стрезер, однако, уловил, что его приятель возвещает ему о великодушном шаге со стороны миссис Покок, открывавшей ему возможность уйти от острого вопроса. По правде говоря, он и сам был очень и очень не прочь сгладить острые вопросы. Он посмотрел своему давнишнему приятелю прямо в глаза, и никогда еще его молчаливый взгляд не выражал столько доброго доверия и такой готовности к добрым советам. Все, свершившееся между ними, вновь отразилось на его лице, но теперь уже созревшим, классифицированным и в конечном счете разрешившимся.

– Во всяком случае, – добавил Уэймарш, – она сюда едет.

Для той уймы сведений, которые нужно было утрясти в мозгу Стрезера, они, можно сказать, быстро выстроились в тесный ряд. Он сразу сообразил, что произошло и что скорее всего еще грядет. Возможно, именно эта свобода в оценке событий и вызвала у него вспышку веселого настроения.

– И она едет сюда разделаться со мной?

– Она едет поговорить с вами по душам. Она очень расположена к вам, и я всем сердцем надеюсь, вы ответите ей тем же.