Но мисс Гостри, уже привыкшая к его скачкам, крепко держалась нити разговора.

– Да уж! Что может быть прекраснее, – когда тщишься забрать в свои руки других, – чем отсутствие воображения!

Это сразу повернуло его мысли в иное русло.

– Совершенно верно! То же самое я вчера вечером сказал Чэду. То есть сказал, что у него начисто отсутствует воображение.

– Стало быть, нечто общее у него со своей матушкой есть, – проговорила Мария.

– Общее то, что он умеет «забирать в руки» других, как вы выразились. И все же забирать в руки других, – добавил он: эта тема была ему явно интересна, – можно и при богатом воображении.

– Вы говорите о мадам де Вионе? – высказала догадку мисс Гостри.

– О, у нее бездна воображения.

– Не спорю… и с давних пор. Впрочем, есть разные способы забирать в свои руки других.

– Без сомнения… У вас, например!..

И он в самом благодушном тоне хотел было продолжать, но она не дала:

– Положим, я этим не занимаюсь, так что нет смысла устанавливать, богатое ли у меня воображение. А вот у вас его чудовищно много. Больше, чем у кого бы то ни было.

Это его поразило.

– Чэд то же самое мне заявил.

– Вот видите… Хотя не ему на это жаловаться.

– А он и не жалуется, – возразил Стрезер.

– Еще бы! Вот уж чего недоставало! А в какой связи возник этот вопрос? – поинтересовалась Мария.

– Он спросил меня, что это мне дает.

Последовала пауза.

– Ну, поскольку я спросила вас о том же, я уже получила ответ. Вы обладаете сокровищами!

Но его мысли уже ушли в сторону, и он заговорил о другом:

– Все же миссис Ньюсем не лишена воображения. Вот вообразила же она – чего никак нельзя забывать! – то есть тогда воображала и, очевидно, воображает и сейчас – всякие ужасы, которые мне надлежало здесь обнаружить. Я и был законтрактован, по ее мнению – совершенно непоколебимому, – их обнаружить. И то, что я их не обнаружил, не сумел или, как ей видится, не захотел, является в ее глазах постыдным нарушением контракта. Этого она не в состоянии вынести. Отсюда и разочарование.

– Вы имеете в виду, что вам надлежало найти ужасным самого Чэда.

– Нет, женщину.

– Ужасную?

– Такую, какой миссис Ньюсем себе ее упорно воображала.

Стрезер замолчал, словно любые слова, которые он мог употребить, ничего не добавили бы к этой картине. Его собеседница тоже молчала, размышляя.

– Она вообразила вздор – что, впрочем, ничего не меняет.

– Вздор? О! – только и произнес Стрезер.

– Она вообразила пошлость. И это свидетельство низких мыслей.

Он, однако, не стал судить так строго:

– Всего лишь неосведомленности.

– Непоколебимость плюс неосведомленность – что может быть хуже? После такого вопроса Стрезер мог бы воздержаться от дальнейших обсуждений, но он предпочел не придавать ему значения.

– Сара уже обо всем осведомлена – сейчас, но она по-прежнему придерживается версии ужасов.

– О да. Она ведь тоже из непоколебимых, на чем иногда очень удобно сыграть. Если в данном случае невозможно отрицать, что Мари прелестна, можно, по крайней мере, отрицать, что она хороший человек.

– Я, напротив, утверждаю, что ее общество хорошо для Чэда.

– Однако не утверждаете, – она, видимо, добивалась тут полной ясности, – что оно хорошо для вас.