|
Да и собственные их отношения, – если они хотят держаться на той же высоте, – несомненно, нужно еще строить и строить. Самое лучшее, что они, пожалуй, могли бы предпринять, – вдруг решительно заявила она, – это удалиться в какой-нибудь уединенный уголок, тут же предложив вам разделить его с ними. – При этих словах Стрезер взглянул на нее: ему показалось, словно легкое раздражение – на его счет – вновь овладело ею, и то, что последовало, частично это подтвердило: – Ах, пожалуйста, не бойтесь сказать, будто в Париже вас удерживает перспектива наслаждаться пустым городом, обилием свободных мест в тени, прохладительными напитками, безлюдными музеями, вечерними прогулками в Лес, не говоря уже об обществе нашей бесподобной дамы, которым вы будете пользоваться почти единолично. – И еще добавила: – И совсем распрекрасно было бы, смею думать, если бы Чэд на неделю-другую отправился куда-нибудь сам по себе. С этой точки зрения жаль, очень жаль, заключила она, – что ему не приходит на ум повидаться со своей матушкой. Вы, по крайней мере, получили бы передышку. – Эта мысль на мгновение завладела ею. – Право, почему он не едет повидаться с ней? Даже недели, в такой удобный момент, было бы достаточно.
– Ах, дорогая моя леди, – не замедлил Стрезер с ответом, который, – чему он и сам удивился – оказался у него наготове, – дорогая моя леди, матушка Чэда сама его навестила. И уже целый месяц не отпускает от себя и держит очень крепко, что он, без сомнения, ох как почувствовал. Он усердно ее развлекал, а она не скупилась на благодарности. Вы предлагаете ему отправиться домой за дополнительной порцией? Не сразу, но все же она тоже нашлась с ответом. – Понимаю. Вы этого отнюдь не предлагаете. И не предлагали. А уж вы знаете, что ему нужно. – И вы знали бы, дорогая, – сказал он мягко, – если увидели бы ее хоть раз. – Увидела бы миссис Ньюсем? – Увидели бы Сару… И для меня и для Чэда с ее приездом все разрешилось. – И разрешилось, – задумчиво проговорила Мария, – таким чрезвычайным образом. – Все дело в том, видите ли, – сказал он, словно пытаясь оправдаться, – что она – воплощение холодной рассудочности, и поэтому изложила нам свою позицию трезво и холодно, ничего не упустив. Теперь мы знаем, что думает о нас миссис Ньюсем. Тут Мария, внимательно слушавшая, внезапно его прервала. – А ведь я так и не сумела – раз уж зашла об этом речь – понять до конца, что вы, лично вы, о ней думаете. Разве вы – будем уж откровенны – не увлечены ею чуть-чуть? – Такой же вопрос, – не уступая ей в стремительности, сказал Стрезер, – задал мне вчера вечером Чэд. Он спросил, неужели меня не волнует, что я теряю роскошное будущее. Впрочем, – поспешил он добавить, – естественный вопрос. – Естественный? Только я хочу обратить ваше внимание, – сказала мисс Гостри, – что я такого вопроса вам не задаю. Меня интересует другое: неужели вам безразлично, что вы лишитесь вашего права на миссис Ньюсем как таковую. – Отнюдь не безразлично, – произнес он очень веско. – Как раз наоборот. Меня с первого момента заботило, какое впечатление мои наблюдения произведут на нее, – подавляло, беспокоило, даже терзало. И хотелось лишь одного, чтобы она увидела то, что я здесь увидел. Я был очень расстроен, разочарован, удручен ее нежеланием это видеть – так же, как она тем, что сочла моим неистовым упрямством. – Вы хотите сказать, она возмущалась вами, а вы ею? Стрезер замялся. |
