– Я, напротив, утверждаю, что ее общество хорошо для Чэда.

– Однако не утверждаете, – она, видимо, добивалась тут полной ясности, – что оно хорошо для вас.

Но он продолжал, оставив ее слова без внимания:

– И к этому выводу я хотел бы, чтобы они сами пришли, увидели собственными глазами: ничего, кроме хорошего, в дружбе с ней для него нет.

– И теперь, когда они увидели, они все равно упорствуют, утверждая, что ничего хорошего в ней вообще нет.

– Увы, по их мнению, – вдруг признался Стрезер, – ее общество дурно даже для меня. Но они упорствуют, потому что закоснели в своих представлениях, что для нас обоих хорошо, а что плохо.

– Вам, для начала, – Мария, с готовностью принимая в нем участие, ограничилась одним вопросом, – хорошо бы изгнать из вашей жизни и, по возможности, из вашей памяти ужасного коварного трутня, на которого мне придется, как ни неприятно, все же им намекнуть, и, что даже важнее, избавиться от более явного, а потому чуть менее страшного зла – от некой особы, чьим союзником вы тут заделались. Правда, последнее сравнительно просто. В конце концов, вам ничего не стоит в крайнем случае отказаться от такого ничтожного существа, как я.

– В конце концов, мне ничего не стоит в крайнем случае отказаться от такого ничтожного существа, как вы. – Ирония была столь очевидна, что не требовала усилий. – В конце концов, мне ничего не стоит в крайнем случае забыть это существо.

– И прекрасно. Будем считать это выполнимым. Но мистеру Ньюсему придется забыть нечто более ценное. Как он с этим справится?

– Да, тяжкое дело. Именно к этому я должен был его склонить, именно тут мне предлагалось обработать его и оказать ему помощь.

Она выслушала его молча и приняла, ничего не смягчая, – возможно, потому, что ничего нового он ей не открыл, и она мысленно соединила все факты, не показывая, какими нитями их связала.

– А вы помните наши беседы в Честере и Лондоне о том, как я стану вас направлять?

Она упомянула об этих давно ушедших в прошлое разговорах, словно в названных городах они вели их неделями.

– Вы и сейчас меня направляете.

– Пожалуй. И все же, худшее – вы оставили для него достаточно места – возможно, еще впереди. Вы еще можете рухнуть.

– Да, вполне. Но вы не отступитесь…

Он замялся, она молчала.

– Не отступлюсь от вас?…

– Пока я смогу выдержать.

Теперь она, в свой черед, уклонилась в сторону.

– Мистер Ньюсем и мадам де Вионе скорее всего, как мы уже говорили, уедут за город. Сколько, вы полагаете, вам удастся выдержать без них?

Стрезер ответил вопросом на вопрос:

– Вы хотите сказать – уедут, чтобы избавиться от меня?

Ее ответ прозвучал напряженно:

– Не сочтите за грубость, если я скажу, мне кажется, они не прочь побыть без вас.

Он вновь бросил на нее жесткий взгляд, словно в мыслях у него промелькнуло что-то сильно его задевшее, он даже побледнел. Но заставил себя улыбнуться.

– Вы хотите сказать, после того что они со мной сделали?

– После того, что Мари с вами сделала.

Он только рассмеялся в ответ; он уже владел собой.

– Но она еще ничего не сделала.

Выбирая поезд, Стрезер ставил лишь одно условие – чтобы тот, отправляясь banlieue, почаще останавливался, а в вопросе, где сойти, целиком положился на благожелательный день, который сам должен был ему это подсказать. В своей идее предстоящего похода он исходил из представления, что можно выйти в любом месте – не меньше, чем в часе езды от Парижа, – там, где он уловит намек на желанную ноту.