Чэд помолчал, обдумывая его слова.

– О да… чтобы мы произвели на вас, коль скоро это возможно, еще лучшее впечатление. – И он сделал паузу, довольный, что ему наконец удалось вполне к месту обнаружить полное свое понимание. – И я в восторге, заключая из ваших слов, что нам это удалось.

Он произнес это с милой насмешливостью, которую его поглощенный своими мыслями, не желающий отклоняться от темы гость не воспринял.

– Если я проявил здравый смысл, полагая, что мне понадобится все остальное время… время их пребывания здесь, – продолжал объяснять Стрезер, – теперь мне ясно, почему оно мне понадобилось.

Он говорил серьезно, отчетливо, как лектор, обращающийся к аудитории, а Чэд внимал ему, как понятливый ученик.

– Потому что хотели испить чашу до дна?

Некоторое время Стрезер молчал, взгляд его обратился к открытому окну – к сумеречной дали.

– Я справлюсь в банке, куда им теперь переадресовывают письма; утром напишу им о своем решении, которого они, вероятно, ждут. Мой окончательный вердикт будет доставлен им без промедления.

Лицо Чэда, на которое Стрезер вновь устремил глаза, в достаточной мере отражало, как усваивается Чэдом личное местоимение во множественном числе, и Стрезер перешел к заключительной части своей лекции. Он продолжал, как бы говоря с самим собой:

– Конечно, сначала я должен обосновать то, что собираюсь сделать.

– Вы великолепно умеете обосновывать, – заявил Чэд.

– Речь не о том, что я советую тебе не уезжать, а о том, что категорически запрещаю тебе даже думать о такой возможности. Заклинаю тебя всем, что для тебя свято!

– А почему вы думаете, что я способен?… – удивился Чэд.

– Ты был бы тогда не только, как я уже сказал, законченным негодяем, – продолжал тем же тоном его собеседник, – ты был бы хуже чем преступник!

Чэд посмотрел на него еще внимательнее, словно пытаясь оценить степень его подозрений.

– Не понимаю, из чего вы заключили, что она мне наскучила?

Стрезер сам не до конца это понимал. У восприимчивых натур подобные впечатления рождаются неуловимо, мимолетно, так что невозможно привести в их пользу убедительные доводы. Однако в том, что в ответе Чэда прозвучал намек на пресыщенность как возможный повод для разрыва, Стрезеру послышались зловещие нотки.

– Я чувствую, сколько еще она может сделать для тебя, она сделала далеко не все. Оставайся с нею, по крайней мере, до тех пор.

– И покинуть ее после? – Чэд по-прежнему улыбался, но улыбка его пропала втуне: тон его собеседника стал еще жестче.

– Не покидай ее до. Когда ты получишь от нее все, что можно получить… Надеюсь, ты не понял меня превратно, – добавил он с мрачноватой суровостью. – Я не хочу сказать, что тогда будет самое время. Но поскольку от такой женщины всегда можно еще что-нибудь получить, в моем замечании нет ничего для нее обидного. – Чэд не прерывал его, он слушал с должным почтением, слушал, пожалуй, даже с откровенным любопытством эти намеренно подчеркнутые слова. – Я помню тебя таким, каким ты был когда-то.

– Болван болваном? – Ответ последовал с такой молниеносной быстротой, словно Стрезер надавил пружинку; в молодом человеке отразился такой избыток готовности, что Стрезер вздрогнул и не сразу нашелся.

– Во всяком случае, ты едва ли тогда стоил того, что я из-за тебя перетерпел. Сам ты охарактеризовал себя более точно. Цена тебе возросла пятикратно.

– Быть может, этого достаточно? – дерзнул заметить Чэд шутливым тоном, к которому Стрезер остался глух.