Пальцы Чэда продолжали порхать, но тон свой он сбавил:

– Мне казалось, вопрос этот, вопрос о моей матушке, исчерпан!

– Я был того же мнения! Но почему же ты вновь затронул эту тему?

– Чтобы кончить там, где мы начали. Я проявляю к этому чисто платонический интерес. Тем не менее факт остается фактом – правда, несвершившимся фактом. Я имею в виду, какие тут замешаны огромные деньги.

– Будь они прокляты, эти деньги! – воскликнул Стрезер и, поскольку от застывшей на лице Чэда улыбки веяло все большим холодом, добавил: – Ты что же, ради денег намерен отказаться от нее?

Чэд замер на месте – в той же позе, с тем же выражением лица.

– Не слишком-то вы добры – при всем вашем хваленом глубокомыслии. Разве я не утолил вашу жажду, не доказал вам, как высоко ценю вас? Что я все это время делал, что продолжаю делать, как не храню ей верность? Верность до самой смерти! Только хотелось бы знать, – продолжал добродушно объяснять он, – где она подстерегает тебя, эта самая смерть. Вас не должно это тревожить. Человеку желательно знать, – развивал он свою мысль, – какой куш он отшвыривает пинком.

– Если ты просто ищешь, что тебе пнуть, сделай милость, куш – колоссальный!

– И прекрасно. Пусть себе катится!

Чэд с такой невероятной силой отшвырнул от себя пинком этот воображаемый предмет, что тот взлетел в воздух. Стало быть, они еще раз покончили с этим вопросом и могли возвращаться к насущным делам.

– Я, разумеется, провожу вас завтра.

Стрезер пропустил это предложение мимо ушей; он все еще находился под впечатлением, которое отнюдь не рассеялось после столь выразительно продемонстрированного пинка, будто Чэд отплясывает матлот или джигу.

– Ты что-то очень неспокоен.

– А вы, – ответил, прощаясь с ним, Чэд, – вы выводите из душевного равновесия.

– Мне больше нечего ждать; по-моему, я поработал на славу. Я им задал жару. Я видел Чэда, он побывал в Лондоне и вернулся. Чэд говорит: я вывожу его из душевного равновесия. Мне, право же, кажется, что я всех здесь встревожил. Во всяком случае, я вывел из душевного равновесия его. Он явно неспокоен.

– Вы вывели из душевного равновесия меня, – улыбнулась мисс Гостри. – Я явно неспокойна.

– Ну нет, такой я застал вас, когда приехал. По-моему, я, напротив, помог вам его обрести. Что это все, – спросил он, окидывая взглядом комнату, – как не извечный приют отдохновения?

– Мне от всей души хотелось бы, – тут же ответила она, – чтобы вы сочли это мирной пристанью.

Они смотрели друг на друга через стол, а все недосказанное повисло в воздухе. Стрезер подхватил кое-что как умел.

– Мне это не дало бы – в том-то и беда – того, что безусловно дает вам. Я не в ладу, – объяснил он, откидываясь на спинку стула и рассматривая круглую спелую дыньку, – со всем, что меня окружает. А вы в ладу. Я не умею просто смотреть на вещи. А вы умеете. И я ставлю себя, – как правило, этим все кончается, – в дурацкое положение. Желал бы я знать, – вырвалось у него вдруг, – что ему там понадобилось в этом Лондоне?

– Ну, люди иногда ездят в Лондон, – рассмеялась Мария. – Как вам известно, я туда ездила.

Стрезер понял намек.

– И привезли оттуда меня, – сидя напротив нее, он почти бесстрастно рассуждал вслух.