Воздух спертый, наполнен тяжелыми запахами еды, резких духов, крепкого мужского пота. Народа очень, много. Зал забит. Люди прогуливаются поодиночке, иногда парами, разговаривают, хвастаются друг перед другом нарядами, украшениями. Многие едят, пьют. Столы с легкими закусками и винами хаотично разбросаны по всему залу. Возле них приличные очереди. Гости планомерно накачиваются спиртным, другие поглощают мясо и сыр, всякие заморские лакомства. Стопы быстро пустеют, но усердные слуги тут же бегут с подносами, убирают грязные блюда, надрываясь, тащат полные. В углу на постаменте расположился оркестр. Скрипки, флейты и арфы. Любимых мною гитар и барабанов, к сожалению, нет. Еще бы, плебейская музыка. Хотя руку даю на отсечение, этим сгусткам жира и гонора плевать, что слушать. Музыканты наигрывают какую-то медленную вычурную мелодию, кажется «Утро в лесу», стараются, выводят. Но на них никто не обращает внимания: время танцев еще не пришло.

    В зале жарко, разодетые в шелка дамы активно машут веерами, пьют охлажденное вино. Мужчины о чем-то болтают, по обрывкам разговоров понятно - речь в основном о торговле, добыче руд, прибыли.

    Аш затащил меня в толпу, остановился у столика с закусками и вином. Лицо довольное, высокомерное, как же - здесь он чувствует себя как рыба в воде. Ведь он почти один из этих напыщенных и расфуфыренных, богатых, популярных, светских… Я с тоской огляделся. Ни одного знакомого лица. Никого, с кем бы я мог перекинуться словом. Лишь чужие люди, равнодушные ко всему кроме самих себя.

    -  Ну как тебе? - Аш покрутился на месте, повел раскрытой ладонью. - Какая роскошь! Какие люди! Не те оборванцы, с которыми ты привык общаться.

    -  Вообще-то я сам из тех оборванцев, - хмуро ответил я. - Да и не понимаю я твоего восторга. Эти люди… бррр…

    Аш нахмурился. На его гибком подвижном лице отражаются все оттенки чувств: досада, раздражение, гордость, самодовольство. Ох, и трудно ему будет в кругу этих ядовитых насекомых. Чувства надо скрывать. Тем более от таких. А то появится соблазн управлять тобой.

    -  Ты не понимаешь, Эскер, - принялся он поучать. - Именно эти люди заправляют всем. От того, насколько ты им понравишься, зависит, будет у тебя приличная работа или нет, будешь ли ты чего-то стоить, или твое место - на базаре в качестве грузчика. У этих людей деньги. А деньги, как ты, наверное, догадываешься, - это власть.

    -  Не спорю, - попробовал я оправдаться. - Но это же противно - перед кем-то лебезить, кому-то кланяться, лизать пятки. Ты же не пес, чтоб выпрашивать у хозяина обглоданные кости. Не лучше ли всего добиться самому, своими силами и умом?

    Аш посмотрел как на придурка, оглянулся по сторонам - не видит ли кто, покрутил у виска пальцем.

    -  Ты глупец, Эскер! - рявкнул он. - Своими силами всю жизнь будешь биться в закрытую дверь. Зачем? Ведь рядом есть открытое окно. Самому, может, и лучше пробиваться, но вот так - легче. А это главное.

    -  Легче не значит лучше, - покачал я головой.

    -  Победителей не судят, - отпарировал Аш.

    -  И поэтому ты «влюбился» в графиню? - хмыкнул я.

    Аш побледнел, упрямо сжал губы. На скулах заиграли твердые желваки. Он спрятал взгляд, а когда вновь посмотрел на меня, я увидел, что его глаза горят ярким безумным пламенем.

    -  Я ее люблю! - рявкнул он.