— Мне кое-кто сказал, что ты сегодня придешь.

— Кое-кто? — снова переспросила я, но старуха не ответила.

Зато я почувствовала на себе чей-то взгляд.

Повернувшись, я увидела знакомый портрет — старинный портрет в массивной резной раме, портрет властного пожилого мужчины в фиолетовом епископском облачении, с глубокими складками, разбегающимися от крыльев носа, с морщинами на лбу, складывающимися в букву «Ш»…

Мужчина из моих снов. Епископ Гровениус — так, кажется, называла старуха своего предка.

Руки его были сложены на рукоятке посоха…

На той самой старинной рукоятке, которая сейчас лежала у меня в кармане. Те же серебряные звери неизвестного вида также были повернуты друг к другу.

Мне показалось, что лицо епископа с прошлого раза изменилось — тогда он смотрел на меня сурово, а сейчас в его взгляде читалось одобрение, а губы тронула легкая улыбка.

Впрочем, может быть, все дело было в освещении…

— Я вижу, ты устала, — проговорила старуха сочувственно, — ну да, тебе многое пришлось перенести. Но мне кажется, черная полоса в твоей жизни кончилась.

«Вот интересно, с чего она это взяла? — подумала я. — Черная полоса в моей жизни как началась, когда мне было шесть лет, так до сих пор и идет. И с чего бы ей кончиться? Мать меня видеть не хочет, денег у меня нет, работа неинтересная, жилья своего нет и, наверное, не будет никогда, парня хорошего — и то нет, был этот урод Артем, так о нем и вспоминать не хочется…»

Но вслух я ничего не сказала, чтобы не обижать старую даму. Она ко мне по-хорошему…

— Ты просто устала, — повторила старуха. — А чтобы снять усталость, нужно выпить чаю… ты ведь помнишь, какой у меня хороший чай… особенный чай…

Она принялась хлопотать и вскоре уже разлила по чашкам крепкий темно-красный чай, придвинула мне одну чашку и поставила на стол вазочку с необычным черным печеньем.

— Угощайся! Ты ведь помнишь — это наш семейный рецепт — бургундское маковое печенье…

— Помню!

Я сделала глоток чая, затем осторожно взяла одно печенье, разломила и положила в рот нежный хрустящий кусочек.

И тут со мной что-то случилось. Исчезли чашки и серебряная сахарница, исчезли трости, и старуха исчезла.

Вместо этого перед глазами была комната, которую я узнала. Это была моя комната, в которой я жила до шести лет. Вот узкая кровать, вот секретер, дверцу которого я поцарапала, за что получила от матери нагоняй, вот пушистый игрушечный заяц с одним ухом, он потом жил со мной у бабушки, она и ухо ему сшила новое.

Я посадила игрушечного зайца на кровать и пою его чаем из пластмассового кукольного сервиза. В садик меня не отвели, потому что там карантин. Мамы нет дома, в соседней комнате сидит папа, но он сказал, чтобы я ему не мешала, а занималась сама. Дома скучно, но я привыкла сидеть тихонько.

Я разговариваю с зайцем и слышу звонок в дверь. Сначала я радуюсь — значит, пришла мама и можно будет выйти из комнаты, но слышу чужой женский голос и робею.

Голос мне не нравится, в нем слышится какой-то нездоровый надрыв, как будто его хозяйка тщательно сдерживает все, что у нее внутри, а там такое, что ей приходится прилагать все силы, чтобы оно не вырвалось наружу.

Я слышу, что папа называет женщину Ольгой, а потом они уходят в комнату и плотно закрывают за собой дверь.

Я снова отвлекаюсь на зайца, но чашка падает у меня из рук, и заяц валится на бок, потому что через стенку я слышу крик, потом папин изумленный голос: «Что, что ты делаешь?»

А потом я слышу вой, в котором с трудом узнаю женский голос, и понимаю, что то страшное, что она тщательно держала в себе, вырвалось наружу.