Певунов попытался отыскать в себе хотя бы отголоски прежней бури чувств, отблески сжигавшего дотла вожделения, но ничего не обнаружил. На душе было грустно и ясно, как в лесу предвечерней порой. «Что же это со мной было? — думал он. — Затмение ума? Воспаление предстательной железы?» Впрочем, что бы ни было, теперь он вылечился и чувствовал себя, со сломанной спиной, здоровее, чем тогда, когда одуревшим щенком носился по городу, вылупив глаза и высунув язык. Боже, как он был смешон и жалок! Певунов побыстрее отогнал неприличное видение и вновь погрузился в тину отвлеченных размышлений. В тот день дежурила медсестра Лика, студентка вечернего факультета медвуза, девушка грамотная и взволнованная. Она предложила Певунову написать ответы на письма под его диктовку, но он отрицательно покачал головой. Ему нечего было сказать ни жене, ни Ларисе. И желания говорить с ними у него не было. В том мире, где он сейчас находился, не было места посторонним: ни дочерям, ни женам, ни любовницам. Они тут оказались бы лишними и своим присутствием нарушили бы чистую гармонию страдания, приглушенного света и тишины. Оглядываясь назад из этого случайно обретенного мира, Певунов ничего уже не хотел вернуть и ни о чем не жалел.

Леонид Газин, одноногий электросварщик окончательно пал духом. Он лежал, закрыв глаза, делая вид, что спит, судорожными усилиями сдерживая подступавшие к горлу рыдания. Свою короткую тридцатитрехлетнюю жизнь он прожил налегке, с постоянным предвкушением неизбежной завтрашней удачи, с ощущением веселого полета; предательский удар судьбы остановил его, собственно, на старте. Покоясь на больничной койке, он обновленным, сверхъестественным зрением создавал воображаемую очередь прекрасных женщин, которые не успели его полюбить; различал вдали тенистые речные омута, куда не закинул удочку и откуда не выудил захлебывающуюся от бессильной ярости щуку; представлял накрытые пиршественные столы, за которые друзья усядутся без него; внимал стенаниям любезной матушки, чью старость не сумеет обеспечить благоденствием, — и от всех этих разом нахлынувших видений ему становилось темно и сыро, как в погребе. Он кусал губы и молил бога, чтобы тот дал ему забвение. Потом он спросил у Певунова:

— Скажи, Сергей Иванович, вчерашняя женщина, которая к тебе приходила, она замужем?

— Кажется, да. Кажется, у нее трое детей.

— Жаль. Я бы на ней женился. Редкая женщина. Кабы я о двух ногах был — отбил бы у мужа. Ведь это как славно она курицу запекла, ты подумай. Женщину надо различать по тому, как жратву готовит и еще по походке. Больше никак. Ты мне верь, Сергей Иванович, у меня есть интересные наблюдения над природой женского естества… Вот ты как считаешь, имеется у них душа?

— Не у всех, — ответил Певунов, который как раз собрался подремать.

— Ты так считаешь? А буддисты вообще относят женщин к предметам неодушевленным. Я с ними не согласен. У женщин, конечно, душа есть, но только не в том месте, где положено.

Умное рассуждение Газина прервало появление нового больного. В палату вошел согбенный старик по виду лет девяноста, с куцей белой бороденкой и детским чубчиком над просторным морщинистым лбом.