— К вам пополнение, — сказала Лика. — Прошу любить и жаловать.

Старик, кряхтя, опустился на пустую кровать, поинтересовался:

— Не сквозит здесь?

— Нет, дедушка. Самое удобное место.

Старик метнул хитрый взгляд на Газина, на Певунова, но ничего не сказал. Располагался он долго: уставил тумбочку множеством склянок с какими–то микстурами, вытянул из саквояжа теплую байковую рубаху и напялил ее поверх больничной пижамы, встряхнул у Газина перед носом простыни и по–своему перестелил постель, потом заполз под одеяло, малость попыхтел и затих. Звали нового постояльца Исай Тихонович Русаков.

— С чем прибыли, папаша? — вежливо спросил Газин. — С какой то есть болезнью?

— Шут ее знает, — охотно ответил старик. — Давно уж когда–то спиной об угол хряснулся, который год позвонки ломает, а найти ни хрена не могут. Бисовы дети. Лезут сослепу железяками во внутренности, лишь бы руки занять. Мытарят, покамест в гроб не загонят. И-эх!

— Зачем же вы в больницу легли при таком неверии?

Старик насупился, приподнял с подушки голову, прикинул, стоит ли отвечать:

— Дома–то скучно. Бобыль я. Всех родных, кого мог, схоронил, а другие по иным городам разбеглись. Сидишь один во мраке — аж другой раз боязно.

Певунов повнимательнее пригляделся к старику. Глубоко засаженные глазки отдают бирюзой. На страдальца не похож, похож на академика.

— Какого рода видения? — полюбопытствовал Газин.

— Всякие бывают. Иные дружественные. Супруга Авдотья частенько захаживает с поручениями. То ей могилку поди обиходь, то часы в ремонт сдай. Она при жизни–то никчемная была бабка, намаялся я с ней. Надеялся после смерти ее отдохнуть, так нет, ходит, требует, кулачонкой размахивает. А кулачонка–то остался с воробьиный клюв… Я ей толкую: «Лежи, Авдотья, спокойно, не вертыхайся, вскорости сам прибуду, тогда уж обо всем договорим». Не слухает, неугомонная… Это бы ладно — Авдотья, а то ведь и диавол во облике мышином повадился.

— В мышином облике?

— Не не окончательно в мышином. Обыкновенный зверек без названия. Мордочка востренькая, зубки длинные изо рта, и глазками во все стороны шныряет. Вскочит чрез стекло, на стол уместится и зыркает. Я ему говорю: «Ну чего ты, чего?», а он: «Молись, Исай, кишки выну!»

«Вот теперь не скучно будет Газину», — подумал Певунов.

— А вы, дедушка, случайно горячительным не злоупотребляете? — спросил Газин.

Исай Тихонович ответил с достоинством:

— Тебе, юноша, с детства неверие внушали, и теперь для тебя что бог, что антихрист — все едино. Потому тайны бытия для тебя покамест закрыты. Ответь лучше, какую пищу предлагают страждущим в сей обители скорби?

— С голоду не помрешь, дедуля.

— А телевизор имеется?

— Цветной. Только мы с товарищем неходячие временно.

— Не о тебе пекусь, милый. Что ж, пора и вздремнуть, ежели никаких других дел нету.

Вздремнуть ему не удалось: пришел доктор Рувимский, волоча за собой шлейф из трех девиц–практиканток. Перво–наперво он осмотрел нового больного и вслух подивился его могучему для столь позднего возраста здоровью. Исай Тихонович признался, что на здоровье действительно не жалуется, но спину, однако, ломает и корежит. Рувимский его обнадежил в том смысле, что все болезни со временем проходят, и переместился к Газину. Электросварщик, как всегда на обходах, изобразил трагическую мину и на вопросы отвечал в вызывающем тоне. Можно было предположить, что доктор Рувимский перед ним в неоплатном долгу.