Отец повторял ему эти слова тысячу раз, но Джонни делал это еще и для того, чтобы вновь ощутить полноту чувств, вспомнить редкие моменты радости, уверенности и гордости.

Когда отец приобщил его в тринадцать лет, когда он впервые ввел сок девочке и сжимал ее горло, пока она не впитала сперму деда, реакция семьи поразила его. Гордость в их глазах. Поздравления. Одобрение. Тепло. Любовь.

Любовь.

Он впервые в жизни почувствовал себя любимым. По правде любимым. Жестами, словами, глазами. Любили его. Никого другого.

Вот что он хотел возродить. Вернуть глубоко запрятанное чувство. Сказать себе, что они будут счастливы благодаря ему.

Потом отец попал в тюрьму, и Джонни пришлось ждать годы, прежде чем он почувствовал себя готовым. Отважился на этот шаг. Тем временем умерла мать, и на него перестал давить семейный долг. Даже сестры оставили его в покое.

Освобождение отца все изменило.

Он знал, что будет дальше, и перешел к делу. Ради него. Ради них. Тут ему в голову пришла идея. Исключить отца из уравнения. Пусть будет только он. Старик все сделает лучше, снова его принизит. А так останется он один. Гордость семьи. Он их слишком долго подводил.

Ксав согласился шпионить, следить за полицейскими, узнать, что они скажут, когда папины девочки будут обнаружены.

Это Ксав придумал переехать в Жиронду. Он был одержим серфингом. Только о том и думал, хотя ни разу не стоял на этой гребаной доске! Идиотизм. Он только мечтал, но так и не посмел ослушаться и покинуть лоно семьи. Вот и отправил туда брата-невидимку. Чтобы тот держался подальше от них. Не привлекал внимания.

Джонни остановился перед холодильником, открыл его и достал пробирку. Молочно-белая жидкость разморозилась. Отлично.

Пора. Эта продержалась долго. Джонни побаловал себя, теперь нужно замкнуть круг. Соблюсти семейную традицию.

Он прошел через гараж, напевая любимый стишок:

– О, сколько гибнет птиц зимою ледяной! Когда придет пора фиалковых букетов… мы все же не найдем их маленьких скелетов…

Джонни любил повторять эти строки перед самым концом. Почему – непонятно, ему просто нравились слова.

Он открыл шкаф, сдвинул заднюю панель и вошел в свое логово.

– В апрельской мураве, средь вешнего тепла. Поверим ли тогда, что птица умерла? – заключил он.

Запах, как всегда, заставил его встрепенуться. Пахло сексом. Он без конца трахался с ней. К тому же всегда работало отопление, чтобы было комфортно. Ему нравилось потеть, двигаясь на ней. Жара усиливала аромат сексуальной влаги.

Среди перевернутых кукольных голов, освещенных изнутри лампочками, – их было сорок две, по количеству подвигов деда, о которых рассказал отец, – Джонни чувствовал себя защищенным. Десятки часовых механизмов, которые он разобрал и снова собрал так, чтобы время текло вспять, дарили ощущение непревзойденной власти. Он повелевал временем. Перестал быть пассивным, покорным.

Его внимание привлек рев мотора. Он наклонился к маленькому монитору, на который передавалось изображение со скрытой камеры на крыльце. К дому подъехала машина. Это что еще такое? Из кабины вышла женщина.

Блондинка. Сучка с кукольной головкой. Джонни заранее знал, что взгляд у нее будет обвиняющим. Хрен с ней, она сейчас уйдет. Небось разъездная торговка.

А он проследит, чтобы девушка молчала.

Он повернулся к столу с гинекологическими опорами.

Она была там. Лежала в наручниках, ждала своей очереди, не подозревая, что на сей раз ее заполнит не он, а дедушка.

Хотя, может, что-то и подозревала, ведь он приклеил ей веки, чтобы не закрывала глаза. Обычно он так не делает, наверное, подумала она.

Джонни давно следовало ее оприходовать, но она оказалась умелой.