Дотянулось по улице стадо. Сытая отяжелевшая корова уверенно толкнула лбом половинку ворот и, скосив на Ольгу фиолетовый глаз, требовательно замычала. Из дома выскочила Верочка, ласково заговорила с коровой и повела ее в хлев. Возвращаясь в дом, Верочка спросила:

– Устали?

– Да нет, что ты...

– А то ложитесь, отдохните.

– С чего мне уставать? Я же не работала. А вот ты с утра на ногах.

– Ну, я привычная, – как-то снисходительно объяснила Верочка и ушла в дом.

«Все-таки что она думает обо мне? А Коля? Кто я для них? Неужели только заезжая гостья? А ведь похоже, Что так и есть... Уедешь – и забудут они о тебе. А, собственно, почему они должны помнить о тебе? Разве сама ты не забыла о них?»

Вышел Коля, положил ей на плечо тяжелую горячую руку.

– Что, сеструха, грустишь? Это ты зря. Нынче веселиться надо. Глянь, вся деревня гуляет. Скоро опять такая работа пойдет, что всем чертям тошно станет. Я раз во время уборки двадцать восемь часов с трактора не слезал. Напарник мой скопытился, а заменить – некем. Сам председатель на своем «козле» прискакал: Коля, уважь, хлеб горит. Коля, конечно, уважил – попил водички да снова рычагами ворочать. Как в сон начнет кидать – я бегом к речке, побултыхаюсь минут пяток – и опять вкалывать. А потом часика три покемарил – и опять пошла-поехала. Я ведь универсал – и на тракторе, и на комбайне, и на машине могу. Надо будет – и на самолете полечу! – и Коля сам засмеялся на свое хвастовство. – А что? То же колесо вертеть, только по-другому. Ух, духотища! – шумно выдохнул Коля: – Дай-ка твоих заграничных попробовать.

Ольга дала ему сигареты, Коля старательно попробовал дым, подержал его в легких, одобрил:

– Ничего сигаретка, не дамская, но все равно слабовата.

Стоял он рядом с Ольгой – сильный, веселый, пахнущий крепким потом, – и она подумала: «А ведь ему действительно хорошо живется... Пожалуй, лучше, чем тебе». И уже не казалось ей странным, что Коля так весел и доволен, хотя пошла всего вторая неделя после смерти матери, – она поняла, что дело не в его черствости и забывчивости. В этой забытой ею жизни, неразрывно связанной с природой, землей, хлебом, работой, отношение к смерти тоже было другим – более простым и естественным. Вероятно, в те осенние месяцы, когда Коле сказали, что состояние матери безнадежно, он уже примирился с ее смертью. Ему надо было думать о живых, работать – много работать. И он умел работать, умел веселиться, умел жить. И вряд ли ему хочется чего-то другого, ведь в этой жизни он чувствует себя хозяином, уверенно стоящим на ногах, и его, наверно, не страшит будущее...

– На танцы пойдем? – спросил Коля.

– Можно и пойти, – согласилась Ольга. Танцевать она конечно не будет, но почему бы не посмотреть? Можно ведь уйти в любое время...

– Верка, тащи мой парадный балахон! – весело заорал Коля. – Плясать пойдем!

Ольга переоделась, и, когда вышла, Коля восхищенно уставился на нее и зацокал языком.

– Вот это да! Маш, глянь, какая у меня сеструха! Ну, берегись, деревня! Все парни нынче твои будут, а уж девки на тебя зубок поимеют, будь здоров!

«Балахон», в который облачился Коля, оказался новым бостоновым костюмом.