Блаженный этот Рай, или сад Божий, был насажден самим Всевышним на восточной стороне Эдема. Страна эта распространялась на востоке, от Гаурана[104] до горных башен пышной Селевкии, сооруженной владыками Греции, или до Фелассара, где задолго до них жили сыны Эдема. Это очаровательное место назначил Бог для Своего еще более очаровательного сада; Он повелел плодородной почве произрастить все благороднейшие древесные породы, самые приятные для зрения, обоняния, вкуса. Посреди сада, возвышаясь над всеми деревьями, росло Древо Жизни, разливавшее от своих золотых плодов благоухание амврозии; а рядом с жизнью стояла наша смерть, Древо Познания – познание добра, купленное дорогою ценою познания зла.

На юге, через Эдем протекала широкая река; она нигде не сворачивала, но скрывалась в лесистой горе, проходя в ее глубоких недрах. Бог перекинул эту гору через быстрый поток для того, чтобы она служила черноземом Его саду; рыхлая земля, утоляя свою жажду, нежно всасывала в себя чистую струю, и она, поднявшись наверх, прозрачным ключом вырывалась наружу и орошала сад множеством ручейков. Все эти ручейки, соединясь в один поток, катились вниз по крутому обрыву, навстречу реке, которая выходила там из своего мрачного подземного прохода и разделялась на четыре главных потока[105]; их воды бежали в разные стороны и протекали через многие великие царства и земли. Бесполезно было бы называть их, поэтому лучше я опишу, если доступно Искусству нарисовать такую картину, как из сапфирных вод этого ключа прозрачные ручейки, катясь по золотому песку и жемчужинам востока, вились бесчисленными изгибами; под прохладой нависших ветвей несли они свои нектарные струи, омывая каждое растение и питая цветы, достойные Рая. Не Искусство по правилам рассадило их рядами и замысловатыми клумбами, но Природа щедрой рукой разбросала их по холмам, пригоркам и долинам; она раскрывала их почки и на лугах, где их ласкал первый теплый луч солнца, и в непроницаемой чаще, которую даже в полуденный зной омрачала густая тень.

Так прекрасен был этот вид, приют счастья, где одна чудная картина сменялась другой. Там, в душистых рощах, на роскошных деревьях, блестят слезы ароматных смол и бальзамов, или золотятся, улыбаясь на своих ветвях, разнородные плоды дивного вкуса. Если верить сказке о Гесперийских садах, то чудо это могло быть только здесь. Между этими чудными рощами открывались поляны или отлогие склоны с стадами, пасущимися на нежной траве. Там возвышались холмы, увенчанные пальмами; здесь растилался роскошный ковер долин, усеянный цветами; они пестрели всевозможными красками и среди них алела, без шипов, роза. С другой стороны темнели гроты, пещеры, манившие к себе прохладной тенью; их нежно обвивали гирлянды виноградных лоз, роскошно раскинутых над ними зеленым шатром со сквозящими в нем пурпуровыми гроздьями. В то же время звонкие струи вод, падающих со склонов холмов, разбегались ручьями или сливались озерами, в хрустальные зеркала которых гляделись берега, осененные миртами. Хоры пернатых раздавались в воздухе, а весенние ветерки, дышавшие ароматом лесов и полей, наполняли звуками дрожащие листья, между тем как всемирный Пан в воздушной пляске с Грациями и Горами вел за собой вечную весну[106]. Ничто не могло равняться прелести этого Эдемского Рая: ни та прекрасная Эннейская долина, где Прозерпина[107], сама цветок еще более прекрасный, срывая цветы, была похищена мрачным Плутоном, что заставило убитую горем Цереру искать ее по всему свету; ни тихая роща Дафны на берегу Оронта; ни вдохновенный Кастальский источник; ни опоясанный рекою Тритоном Низейский остров, где престарелый Хам, которого язычники называли Аммоном, а ливийцы – Юпитером, скрыл Амалфею и сына, юного Вакха, от глаз мачехи его, Реи; ни гора Амгара в жарком поясе Эфиопской страны, близ истоков Нила, где абиссинские цари хранили своих детей, – эта гора, окруженная сияющими скалами такой вышины, что за целый день едва можно добраться до ее вершины: ее многие принимали за настоящий Рай, но и она далеко уступала тому Ассирийскому саду, где теперь адский Дух без наслаждения смотрел на все наслаждения, собранные вместе, и на все живые существа, новые и странные для его взора.