Она до сих пор плохо с ним обращалась; да, пора это признать. Она стала вспоминать, как он все время держался с ней предельно внимательно, терпеливо, улыбался ей, а в нее точно бесенок вселялся. Она вовсе не собиралась так плохо себя вести. Она ведь совсем не такая; если бы только можно было ему доказать…

Шли минуты. Тилли что-то бормотала за закрытой дверью; скоро застрекотала ее пишущая машинка. Яркий свет бил в глаза. Моника обернула лампочку газетой. Красная кожаная сигаретница стояла прямо под лампой; она протянула было руку за сигаретой, но потом передумала.

Да, она влюблена в него, вот и все. Странные ощущения – словно радость и покорность, сложенные вместе. Вовсе не такие чувства испытывала придуманная ею Ева д'Обри, но в чем-то похожие. Скорее бы он приехал! Она тогда все ему скажет. Ну, не то чтобы скажет… но даст понять…

Вдалеке послышались шаги; кто-то приближался по дорожке к старому зданию.

Шаги все ближе; гравий на дорожке заскрипел громче. Должно быть, он! Кто-то поднялся по ступенькам. Потом она услышала, как человек идет по коридору.

Это действительно оказался Билл.

И он был в ярости.

Как только он возник на пороге, Моника поняла, что раньше никогда не видела его таким. Прежде он никогда не злился на нее по-настоящему. Они спорили о книгах и о вопросах мироздания; в таких случаях он вставал в позу и разражался высокопарными фразами; казалось, ему просто нравится изрекать мудрые слова.

Но сейчас… С первого взгляда стало понятно: он вне себя от ярости. Моникой овладели дурные предчувствия, но в то же время ей, как ни странно, стало приятно. Она хотела, чтобы он злился из-за того, что она бросила его в Военном министерстве. Она хотела извиниться. Она с наслаждением извинилась бы перед ним!

Биллу с трудом удалось взять себя в руки. Первыми его словами, произнесенными холодно и спокойно, были:

– Неужели в вас нет чувства элементарной порядочности?

– Билл, извините. Мне правда, правда очень стыдно. Я не хотела причинять вам вред. Просто не подумала, вот и все. Когда я вышла из министерства…

Он зажмурился. Руки, готовые жестикулировать, застыли в воздухе на уровне его головы.

– Откуда?

– Из Военного министерства, конечно.

– Ах да, Военное министерство! Так что же?

– Я ушла и бросила вас. Билл, извините! Я бы ни за что так не поступила, если бы хоть о чем-то думала.

– Я не о том, – заявил Билл. – Я спрашиваю, зачем рассказывать всем и каждому в «Пайнеме» о своих любовных интрижках, будь они прокляты?

За спиной Моники стоял стул; придвинув его, она медленно села и прислонилась к спинке.

– Я… не знаю, о чем вы.

– Не знаете? Очень мило! Зато мне все известно. Я только что встретил в главном корпусе Фрэнсис Флер. – Он ткнул в Монику пальцем. – Разумеется, – продолжал он, тщательно подбирая слова, – ваши… романы меня нисколько не касаются. Я не моралист. Нет-нет! Можете заниматься в свободное время чем хотите; дело касается только вас. Но вы могли бы, по крайней мере, проявить элементарную порядочность и молчать о своих интрижках, а не хвастать ими направо и налево!

У него тоже выдался трудный день. Всю вторую половину дня, пока он ехал сюда на такси, он не думал ни о ком и ни о чем, кроме Моники. Сообщение Фрэнсис Флер (переданное с самым искренним видом и даже с некоторым уважением) стало последней каплей. Как он был зол! Даже Моника не понимала этого до конца. Он смутно заметил, что в кабинете находится кто-то еще: кто-то сидит на диване и мрачно смотрит на него поверх газеты.