– О'Брайен, – сказал он, – мы вас отпускаем. Все в порядке. Идите. Скорее!

– Да, О'Брайен, – прошептала Моника, также очень спокойно, – мы вас отпускаем.

– Все в порядке, верно, сэр? Я чего хочу сказать…

– Да, все в порядке. Вот гинея. Две гинеи. Ради бога, убирайтесь!

– Спасибо большое, сэр, но если я все-таки чем-то могу…

– Нет. Уходите.

– А сейчас, – прошептала Моника, вцепившись пальцами в столешницу, – вы хотите сказать мне что-то еще? Конечно, если вы предпочитаете вести разговор в присутствии третьих лиц, как было до сих пор, О'Брайена можно вернуть. Итак, что еще вы намерены мне сообщить?

– Да, мадам, кое-что еще. Вы напрасно растрачиваете свои несравненные таланты в такой маленькой стране, как Англия. Их нужно поставить на службу родине. Почему бы вам не уехать во Францию и не примкнуть к мадемуазель из Армантье? Тогда вы бы, по крайней мере, помогли нам выиграть войну.

Тут Моника залепила ему пощечину.

Она била не глядя, но с размаху. Он рассмеялся. Покойный лорд Байрон, величественно расхаживая в альпийских скалах и предаваясь одиноким тягостным раздумьям, никогда не завершал их таким циничным смехом, как Билл Картрайт – по крайней мере, Биллу так казалось.

– Ха-ха-ха, – проговорил он. – Ха-ха-ха-ха-ха! Совершенно верно. Именно то, чего я ожидал! Оскорбленная девичья добродетель, как всегда, отвечает одним и тем же. Но вы не произвели на меня никакого впечатления. Я даже не удивился. Вот другая щека. Почему ее не ударите?

Моника ударила – как следует, от души.

После Билл никак не мог понять, как все произошло или почему он поступил так, а не иначе. Возможно, у него возникло чувство, что, если он немедленно не поцелует девушку, он вызовет у нее неподдельную ярость, которая проявится в еще более ужасных формах. Но в его мозгу вертелось запоздалое: ненадежна!

Помнит он лишь то, что обнял Монику и начал целовать ее со страстью, которая заинтересовала бы профессиональный глаз кинорежиссера. Нет, неправильно утверждать, что он «начал ее целовать». Такое построение фразы подразумевает некую прерывистость действия. Билл же, крепко сжав девушку в объятиях, не прерывался.

Это немало удивило его. Но еще больше он удивился, когда, после первых нескольких секунд, в течение которых она испускала нечленораздельные звуки и пыталась отвернуться, Моника вдруг перестала сопротивляться и начала пылко отвечать ему. Она оказалась очень теплой; руки ее обвились вокруг его шеи. Так продолжалось довольно долго, перерыв случился внезапно.

– Послушай, – сказал он наконец, рассеянно отстраняясь и понимая, что словами всего не выразишь, – послушай, я хочу сказать, что люблю тебя.

– Ну так почему же ты так н-не скажешь?

– Какого дьявола! Всякий раз, как я пытаюсь тебе признаться, ты затыкаешь мне рот! Прошу прощения: неудачно подобрал слова. Я имею в виду, что…

– Билл Картрайт, ты когда-нибудь бываешь серьезным?

– Серьезным? – заревел он. Его шатало. – А сейчас я, по-твоему, шучу? Да я в жизни не был так серьезен! Я не шучу. Сейчас я даже не смог бы захихикать, если бы увидел, как Геринг поскользнулся на банановой кожуре при всех своих медалях и регалиях! Я совсем одурел. Я люблю тебя. Вопрос в том… может быть, случайно я тебе нравлюсь?

– Нет, я тебя ненавижу, – ответила Моника и тут же продемонстрировала ему свою ненависть.