— А чего хорошего?

— Стар ты стал совсем Федор Юрьевич… совсем стар… совсем жизни не хочешь, ни себе, ни другим. Думами своими в чулан забился и бурчишь оттуда о пыли и тараканах.

— Может и стар. Чего уж тут отпираться? Мы не молодеем. Но когда Петр Алексеевич за реформы брался, иное видел, иного жаждал.

— А видел ли?

— Что ты хочешь сказать?

— Ты как думал? Кусочек тут, кусочек там. А в остальном по старине?

— Так и думал. Больше скажу — и сейчас подобно мыслю.

— И толку? Какой смысл такие реформы проводить? Вон — Алексей Михайлович их провел. Так как ты и сказал. И что получилось? Прошло полвека, и мы снова в глубокой клоаке, отстав от всех на свете. Почему? Не понимаешь?

— Не так уж и отстав. Но… и почему же?

— Так иноземное сие. Не наше. Чужое. Мы у заморских умников взяли то, что они удумали, и себе стали использовать. Сами же как жили иным, так и живем. Словно в лавку сходили за пирожком с заячьей требухой. Хорошо же? Удобно. Да только мы на месте как стояли, так и стоим. А они дальше шли. И вот — снова здравствуйте — мы у разбитого корыта.

— Так обучить умников надо и все.

— Если бы это было так просто… — покачал головой Голицын. — Никто толком учится и не станет. А если и станет, то куда голову свою пристроит? Зачем им учится, если нам ничего не надо?

— Неужто светлая голова не пригодится?

— А для чего она? Куда? Наши аристократы чего хотят? Чтобы тихо было, тепло и мухи не кусали. Платье, положим, новое и наденут, а в остальном — хотят жить по-старому. Так?

— Ну, положим, не все. Вон сколько пошли мануфактуры ставить.

— А пошли они только от того, что и Петр Алексеевич, и Алексей Петрович им как заноза в заднице. Рады бы сесть, да колется и вытащить занозу эту боязно. Представь, что вот завтра их не стало. Ни государя, ни наследника. Что будет?

— Смута.

— Понятно, что смута. А потом? Как все утрясется. Что, сами будут также бегать, да мануфактуры ставить? Ты веришь в это? Я — нет. Им и того, что есть — за глаза. А все потому, что, сменив платье, они вот тут не поменялись, — постучал Голицын себя по голове. — Оттого и камень, оттого и театр с зоопарком, оттого и академия наук со стадионом. Это все, конечно, баловство. Если по отдельности. А если сообща — оно жизнь меняет. Нас с тобой меняет. И детей наших.

— Мудрено говоришь.

— А простых ответов на сложные вопросы не бывает. Ты подумай на досуге. Подумай. Нам надо самим становиться теми, у кого учатся, кому подражают. А по-старому ежели, такое не выйдет… никак не выйдет. В тишине и покое жизни нет.

— Жили же раньше как-то. — буркнул Ромодановский.

— Вот именно — как-то. У китайцев есть проклятье: чтоб тебе жить в эпоху перемен. А как по мне — именно эпоха перемен и есть жизнь. Ибо перемен нет только в могиле…

* * *

Вечерело.

Кафа жила своей жизнью и готовилась ко сну.

Осада Керчи и русские пираты в море, конечно, нервировали лучших людей этого города. Но не сильно. Во всяком случае османский корпус никуда не делся. И у русских явно не хватало сил его отбросить. Пираты же не совались на побережье Крыма. Так что война казалось далекой, безопасной и даже в чем-то выгодной. Все, кто мог пытался на ней заработать…

Солнце совсем уже почти ушло за горизонт.