|
- За здоровье хозяина! - Ваше здоровье! - Дай бог в этом доме нам во всем удачи! Кмициц невольно повел глазами по столовому покою и на почерневшей от старости лиственничной стене увидел ряд суровых глаз, устремленных на него. Это глаза Биллевичей глядели с портретов, висевших низко, в двух локтях от земли, потому что потолки в доме были низкие. Над портретами ровным рядом висели черепа зубров, оленей, лосей, увенчанные рогами; некоторые из них, видно, очень старые, уже почернели, другие сверкали белизной. Все четыре стены были украшены ими. - Охота тут, верно, хороша, вижу, зверя много! - заметил Кмициц. - Завтра и отправимся, а нет, так послезавтра. Надо и со здешними местами познакомиться, - подхватил Кокосинский. - Счастливец ты, Ендрусь, есть тебе где голову приклонить! - Не то что мы! - вздохнул Раницкий. - Выпьем в утешение! - сказал Рекуц. - Нет, не в утешение! - возразил Кульвец-Гиппоцентаврус, - а еще раз за здоровье Ендруся, нашего дорогого ротмистра! Это ведь он, ясновельможные, приютил в своем Любиче нас, бедных изгнанников, без крова над головой. - Правильно говорит! - раздалось несколько голосов. - Не такой дурак Кульвец, как кажется. - Тяжела наша доля! - пищал Рекуц. - Одна надежда, что ты нас, бедных сирот, за ворота не выгонишь. - Полноте! - говорил Кмициц. - Что мое, то ваше! При этих словах все повставали с мест и кинулись его обнимать. Слезы текли по суровым и пьяным лицам растроганных товарищей Кмицица. - На тебя только надежда, Ендрусь! - кричал Кокосинский. - Дай хоть на гороховой соломе поспать, не гони! - Полноте! - повторял Кмициц. - Не гони! И без того нас выгнали, нас, родовитых шляхтичей! - жалобно кричал Углик. - Сто чертей! Кто вас гонит? Ешьте, пейте, спите, какого пса вам еще надо? - Ты, Ендрусь, не говори так, - ныл Раницкий, на лице которого выступили пятна, как на шкуре у рыси, - не говори так, Ендрусь, пропали мы ни за денежку... Тут он оборвал речь, приставил палец ко лбу, словно напрягая мысль, и, оглядев бараньими глазами присутствующих, сказал вдруг: - Разве только фортуна переменится! И все закричали хором: - А почему бы ей не перемениться! - Мы еще за обиды заплатим! - Добудем богатство! - И почести! - Бог благословляет невинных. За наше благополучие, ясновельможные! - За ваше здоровье! - закричал Кмициц. - Святые слова, Ендрусь! - произнес Кокосинский, подставляя ему свои пухлые щеки. - За наше счастье! Чаши пошли вкруговую, вино в голову ударило. Все говорили разом, и никто никого не слушал: один только Рекуц свесил голову на грудь и дремал. Через минуту Кокосинский запел: “Лен я мялкою мяла!” Услышав песню, Углик достал из-за пазухи чакан и давай вторить, а Раницкий, великий фехтовальщик, голой рукой фехтовал с невидимым противником, повторяя вполголоса: - Ты так, я так! Ты колешь, я мах! раз, два, три! - шах! Великан Кульвец-Гиппоцентаврус уставился на Раницкого и некоторое время следил за ним глазами, наконец махнул рукой и сказал: - Дурак ты! Маши, маши, а против Кмицица на саблях тебе не устоять. |
