|
Видно было, что это заправские солдаты: важные да спесивые, правая рука в бок уперта, голова поднята вверх. Они никому не уступали дороги, ехали шеренгой, покрикивая время от времени: “Сторонись!” Кое-кто из Бутрымов бросал на них исподлобья угрюмый взгляд, но дорогу уступал; а кавалеры вели между собою разговор про застянок: - Взгляни-ка, - говорил Кокосинский, - какие рослые парни: один к одному, как туры, а каждый волком смотрит. - Когда бы не рост да не саблищи, их можно было бы принять за хамов, - сказал Углик. - Нет, только поглядите на эти саблищи! - заметил Раницкий. - Сущие коромысла, клянусь богом! Я бы не прочь с кем-нибудь из них побороться! Тут пан Раницкий начал фехтовать голой рукой. - Он вот так, а я так! Он вот так, а я так - и шах! - Ты легко можешь доставить себе такое gaudium <Удовольствие, радость (лат.).>, - заметил Рекуц. - С ними это просто. - А по мне, лучше бороться с теми вон девушками! - сказал вдруг Зенд. - Уж и статны, не девушки, свечи! - с восторгом воскликнул Рекуц. - Ну что это ты говоришь: свечи? Сосенки! А мордашки у всех ну прямо как шафраном нарумянены. - Картина - на коне не усидишь! Беседуя таким образом, они выехали из застянка и снова наддали ходу. Через полчаса подскакали к корчме под названием “Долы”, которая лежала на полдороге между Волмонтовичами и Митрунами. В этой корчме, на пути в костел и из костела, Бутрымы в морозные дни останавливались обычно отдохнуть и погреться. Вот почему кавалеры увидели перед корчмой десятка два саней, застеленных гороховой соломой, и столько же лошадей под седлом. - Давайте выпьем горелки, а то холодно! - сказал Кокосинский. - Не мешало бы! - раздался в ответ дружный хор голосов. Всадники спешились, привязали лошадей к коновязям, а сами вошли в огромную и темную избу. Там они застали пропасть народу. Сидя на лавках или стоя кучками перед стойкой, шляхтичи попивали гретое пиво, а кое-кто и горячий мед, вареный на масле, водке и пряностях. Тут были одни Бутрымы, мужики рослые, угрюмые и такие молчаливые, что в корчме почти не слышно было говора. Все они были одеты в бараньи полушубки, крытые серым понитком или грубым россиенским сукном, и подпоясаны кожаными поясами, все при саблях в черных железных ножнах; в одинаковой этой одежде они казались солдатами. Но это были либо люди немолодые, которым уже перевалило за шестьдесят, либо юноши, не достигшие и двадцати лет. Они остались дома для зимнего обмолота, а все мужчины в цвете сил уехали в Россиены. Увидев оршанских кавалеров, Бутрымы отодвинулись от стойки и стали на них поглядывать. Красивый рыцарский наряд понравился воинственной шляхте; порою кто-нибудь ронял: “Это из Любича?” - “Да, ватага пана Кмицица!” - “Ах, это те!” - “Они самые!” Кавалеры пили горелку; но уж очень пахло в корчме горячим медом. Первым учуял его Кокосинский и велел подать. Друзья уселись за стол и, когда им принесли дымящийся чугунок, стали попивать мед, оглядывая избу и шляхту и щуря при этом глаза, потому что в избе было темновато. Окна замело снегом, а длинное, низкое чело печи, в которой горел огонь, совсем заслонили чьи-то фигуры, обращенные к избе спинами. Когда мед заиграл в жилах кавалеров, разнося по телу приятное тепло, и они воспрянули духом и забыли о приеме, оказанном им в Водоктах, Зенд так похоже закаркал вдруг вороном, что все лица обратились на него. |
