|
Когда мед заиграл в жилах кавалеров, разнося по телу приятное тепло, и они воспрянули духом и забыли о приеме, оказанном им в Водоктах, Зенд так похоже закаркал вдруг вороном, что все лица обратились на него. Кавалеры смеялись, шляхтичи, развеселясь, стали подвигаться поближе, особенно молодежь, крепкие парни, широкоплечие и круглощекие. Люди, сидевшие у огня, повернулись, и Рекуц первый увидел, что это девушки. А Зенд закрыл глаза и каркал, каркал, потом вдруг перестал, и через минуту присутствующие услышали голос зайца, которого душат собаки; заяц хрипел при последнем издыхании все слабее и тише, потом взвизгнул отчаянно и смолк навеки, а вместо него взревел, ярясь, сохатый. Бутрымы застыли в изумлении, хотя Зенд уже умолк. Они надеялись услышать еще что-нибудь, однако на этот раз услышали только писклявый голос Рекуца: - Девушки сидят около печи! - В самом деле! - сказал Кокосинский, прикрывая рукой глаза. - Клянусь богом, - подхватил Углик, - только здесь так темно, что я не мог разглядеть. - Любопытно знать, что они тут делают? - Может, пришли на танцы? - Погодите, я спрошу у них! - сказал Кокосинский. Повысив голос, он спросил: - Милые девушки, что это вы делаете около печи? - Ноги греем, - раздались тонкие голоса. Тогда кавалеры поднялись и подошли поближе к очагу. На длинной лавке сидело с десяток девушек, постарше и помоложе, поставив босые ноги на колоду, лежавшую у огня. С другой стороны колоды сушились сапоги, промокшие от снега. - Так это вы ноги греете? - спросил Кокосинский. - Да, озябли. - Прехорошенькие ножки! - пропищал Рекуц, нагибаясь к колоде. - Да отвяжись ты, пан! - сказала одна из шляхтянок. - Я бы не отвязаться рад, а привязаться, потому знаю надежное средство получше огня, чтобы разогреть озябшие ножки. Вот оно какое мое средство: поплясать в охотку, и ознобу как не бывало! - Поплясать так поплясать! - сказал Углик. - Не надо ни скрипки, ни контрабаса, я вам на чакане сыграю. И, добыв из кожаного футляра, висевшего у сабли, свой неизменный инструмент, он заиграл, а кавалеры с приплясом двинулись к девушкам и давай тащить их с лавки. Те как будто оборонялись, но не очень, так, визжали только, потому что на самом деле не прочь были поплясать. Может, и шляхтичам тоже припала бы охота, потому что поплясать в воскресенье, после обедни, да еще на масленой, не возбраняется, но слава о “ватаге” докатилась уже и до Волмонтовичей, поэтому великан Юзва Бутрым, тот самый, у которого оторвало ступню, первый поднялся с лавки и, подойдя к Кульвец-Гиппоцентаврусу, схватил его за шиворот, остановил и угрюмо сказал: - Коли припала охота поплясать, так не пойдешь ли со мной? Кульвец-Гиппоцентаврус прищурил глаза и грозно встопорщил усы. - Нет, уж лучше с девушкой, - ответил он, - а с тобой разве потом... Но тут подбежал Раницкий, лицо у него уже пошло пятнами, он почуял драку. - А это еще что за бродяга? - спросил он, хватаясь за саблю. Углик бросил играть, а Кокосинский крикнул: - Эй, друзья, в кучу! В кучу! Но за Юзвой бросились уже Бутрымы, могучие старики и парни великаны; они тоже сбились в кучу, ворча, как медведи. |
