|
- Коли рассудил? Тут пан Анджей скривился, как школяр, который должен сознаться в своем проступке, и стал начесывать пятерней на лоб свою чуприну. - Моя ты королева! Мое ты сокровище! - воскликнул он наконец жалобным голосом. - Не гневайся ты на меня... - Что же ты опять натворил, пан Анджей? - с тревогой спросила Оленька. - Велел дать по сто батожков бурмистру и советникам! - выпалил пан Анджей. Оленька ничего не ответила, только руками в колени уперлась, голову опустила на грудь и погрузилась в молчание. - Руби голову с плеч! - кричал Кмициц. - Только не гневайся!.. Я еще не во всем тебе повинился... - Не во всем? - простонала девушка. - Они ведь потом послали в Поневеж за подмогой. Пришла сотня плохоньких солдат с офицерами. Солдат я распугал, а офицеров - не гневайся ты, Христа ради! - велел голыми прогнать по снегу канчуками, как когда-то в Оршанщине сделал с паном Тумгратом... Панна Биллевич подняла голову, суровые глаза ее горели гневом, лицо пылало. - Нет у тебя, пан Анджей, ни стыда, ни совести! - сказала она. Кмициц поглядел на нее удивленно и на минуту умолк. - Ты это правду говоришь, - спросил он наконец изменившимся голосом, - или только так, прикидываешься? - Правду говорю, потому что такой поступок достоин не кавалера, а разбойника! Правду говорю, потому что мне дорога твоя честь, потому что мне стыдно, что не успел ты приехать, а уже все обыватели видят в тебе насильника и пальцем на тебя тычут! - Что мне до ваших обывателей! Десять халуп одна собака сторожит, и той нечего делать. - Но никто из этих худородных не навлек на себя бесчестия, никто не опозорил своего доброго имени. Никого тут суд не будет преследовать, кроме тебя одного, пан Анджей! - Э, не твоя это забота. Всяк сам себе пан в нашей Речи Посполитой, у кого только сабля в руках и кто может собрать хоть плохонькую ватагу. Что они мне сделают? Кого мне тут бояться? - Коли ты, пан, никого не боишься, так знай же, что я боюсь гнева божьего... и слез людских боюсь, и обид! А позор я ни с кем не стану делить; хоть я слабая женщина, доброе имя мне, может, дороже, чем иному кавалеру. - Господи боже мой, да не грози ты мне отказом, ты ведь еще меня не знаешь... - О, я вижу, что и мой дед тебя не знал! Глаза Кмицица сверкнули гневом, но и в ней закипела кровь Биллевичей. - Беснуйся, пан Анджей, скрежещи зубами, - смело продолжала она, - я тебя не испугаюсь, хоть я одна, а у тебя целая хоругвь разбойников, невинность моя мне защитой! Ты думаешь, я не знаю, что вы в Любиче портреты перестреляли и девушек водили в дом для распутства? Это ты меня не знаешь, коли думаешь, что я покорно смолчу. Я хочу, чтобы ты стал достойным человеком, и требовать этого мне не запретит никакое завещание. Да и дед мой завещал, чтобы я стала женой только человека достойного... Кмициц, видно, устыдился бесчинств в Любиче, потому что, потупя взор и понизив голос, спросил: - Кто тебе сказал об этой стрельбе? - Вся шляхта в округе об этом толкует. - Я им это попомню, сермяжникам, предателям, - нахмурился Кмициц. |
